Книга Вечерний Чарльстон, страница 74 – Александр Харников, Максим Дынин

Причем выходил он в свой вояж на воспетом писателем Гончаровым фрегате «Паллада», а вернулся в Авачинскую бухту на Камчатке на построенной в Японии шхуне «Хэда». А все из-за того, что в дела людские вмешались силы небесные, которые едва не угробили российское посольство. Я знал о подробностях этого вояжа по тетралогии нашего замечательного писателя Николая Задорнова (отца юмориста Михаила Задорнова) «Цунами», «Симода», «Хэда» и «Гонконг». Так что сегодня мне предстоит встреча с одним из главных героев этих книг адмиралом Путятиным.

Надо сказать, что адмирал Путятин возвращался домой не с пустыми руками: он сумел-таки подписать с японцами Симодский трактат, который стал первым дипломатическим соглашением между Россией и Страной восходящего солнца. Путятин считал этот трактат успехом отечественной дипломатии. Только вот, мягко говоря, «послевкусие» сей бумаги отрыгивается нам даже в начале XXI века^[67]. Но обо всем по порядку.

Евфимий Васильевич выглядел уставшим с дороги (что немудрено!), но старался держаться бодрячком. По возрасту он был еще не старым – ему было чуть больше «полтинника», – но в его волосах уже пробивалась седина. В своем адмиральском мундире с погонами генерал-адъютанта он выглядел весьма импозантно.

Император представил меня, и Путятин с любопытством посмотрел на одного из тех незнакомцев, появившихся недавно у трона, но уже успевших завоевать доверие царя.

— Андрей Борисович, – с улыбкой сказал царь, – вы, наверное, слышали о посольстве вице-адмирала Путятина. Ему пришлось, подобно легендарному Одиссею, испытать множество трудностей и невзгод, прежде чем вернуться на родину.

— Да, ваше величество, – ответил я. – Евфимий Васильевич с честью выполнил все, что вы поручили ему. Правда, первый договор, который подписала Япония, наглухо закупоренная от всего внешнего мира, все же оказался подписан не с Россией, а с Соединенными Североамериканскими Штатами. Коммодор Мэттью Перри сумел-таки с помощью своей эскадры заставить сёгуна Токугава Иэёси отступиться от политики «сакоку»^[68] и подписать Канагавское соглашение.

Император кивнул, а Путятин изумленно вытаращил на меня глаза.

— Простите, господин генерал, – наконец произнес он, – а вы, оказывается, неплохо разбираетесь в том, что сейчас происходит в Японии. Я не все время служил во флоте, и какое-то время мне приходилось заниматься дипломатией. Но я не могу припомнить вашу фамилию в списке тех, кто имел отношение к Министерству иностранных дел.

— Евфимий Васильевич, – царь улыбнулся и положил руку на плечо Путятину, – господин генерал совсем недавно стал моим советником по дипломатическим делам. Раньше он служил… гм… в несколько другом ведомстве.

Я не стал раскрывать все карты перед Путятиным, не получив на то отмашки царя. Наступит время, и мы с ним, возможно, будем более откровенными. Кроме всего прочего, меня останавливало еще и то, что супругой адмирала была англичанка Мари Ноульс. Правда, она со временем обрусела и в 1873 году перешла в православие, став Марией Васильевной. Случилось это в Штутгарте, причем ее крестной матерью стала Вера Константиновна – дочь великого князя Константина Николаевича и воспитанница королевы Вюртемберга Ольги Николаевны^[69].

— Евфимий Васильевич, – я внимательно посмотрел на адмирала, – да, мне кое-что известно о делах восточных. Откуда и при каких обстоятельствах я с ними познакомился – разговор особый. Могу только сказать, а государь это подтвердит, что мне и моим товарищам удалось в свое время немного изменить ход европейской политики. Россию сумела справиться с нашествием европейцев на ее рубежи и дать им достойный отпор.