Книга Ссыльный, страница 95 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

— Ну и позвольте предложить вам, так сказать, состязание, — широко улыбнувшись, продолжал Козодоев. — Егеря поднимут кабана и погонят на нас, в поле. А уж там — кто первый добудет, того и трофей. Лично от меня победителю — выделанная голова зверя, чтоб над камином повесить, и ящик крымского. Только чур, — он поднял палец, — друг другу не мешать, под ружьё не лезть, и вообще осторожнее. Хватит нам тут крови, — усмехнулся и покосился на меня.

Я усмехнулся в ответ.

Парфорсная охота. Стало быть, Козодоев где-то услышал о благородных европейских забавах и решил, что его Язвищам негоже отставать от заграничных мод.

Вот только в Европе аристократы охотились на кабана конным строем с копьями — мастерство, доблесть, риск, все дела. А тут предлагалось палить из ружей с седла, принеся вышеозначенные мастерство и доблесть в жертву безопасности и удобству. Впрочем, глядя на собравшуюся компанию, — наверное, и правильно.

С копьём против кабана я бы, пожалуй, доверился только Сабурову. Остальные… Мошнин на лошади, с копьём, против кабана? Нет уж. Пусть лучше стреляют. Хотя насчёт безопасности я бы тоже поспорил — мысль о том, что кто-нибудь из этих стрелков промахнётся по кабану и всадит заряд в круп чужой лошади или, того хуже, в башку соседнему охотнику, — не казалась мне такой уж невероятной.

Ну да ладно, авось пронесёт. Главное под выстрел ни к кому из их благородий не соваться.

У конюшни нас уже ждали осёдланные лошади и… Варвара Михайловна.

Дочь помещика стояла у коновязи, и одета она была… необычно. Это самое мягкое слово, которое я мог подобрать.

Первое, что бросалось в глаза — на ней были брюки. Плотные, обтягивающие, заправленные в кожаные сапожки до колена. Поверх брюк была надета скошенная набок юбка-амазонка с длинным разрезом, которая прикрывала то, что не дозволено открывать приличиями, и создавала видимость их соблюдения. Именно видимость — потому что брюки под юбкой видны были невооружённым глазом, и весьма, надо сказать, убедительно видны. Сверху на девушке был приталенный редингот модного песочного цвета, без лишних украшений, но сидящий идеально. Шляпку Варвара Михайловна надевать не стала, ограничившись тем, что собрала волосы в две тугие косы пшеничного цвета, переброшенные на грудь.

Компания, подошедшая от беседки, при виде Варвары издала звуки разной степени изумления. Сабуров спрятал взгляд — оценивающий, и, безусловно, одобрительный. Бобров закашлялся, Мошнин покраснел и уставился себе под ноги, а Лихачёв, как всегда, промолчал, но чуть прищурился.

Мне, признаться, внешний вид Варвары Михайловны понравился. Появись дама в таком наряде на Невском — мужская половина Петербурга пришла бы в неистовый восторг, а женская предала бы анафеме и вычеркнула из всех приглашений до скончания века. Но мы были не на Невском, а в Порховском уезде, и здешние правила приличий, видно, допускали больше вольности. Во всяком случае, козодоевские — уж точно.

— Варвара Михайловна у нас знатная выдумщица, — сказал хозяин, и по тону было слышно, что он дочь не осуждал, а вроде как даже гордился. — Она считает, что удобство важнее приличий. И кто я такой, чтоб с нею спорить?

Он оглядел собравшихся вроде как даже с вызовом — и, разумеется, среди всей честной компании не нашлось никого, кто мог бы Козодоеву возразить.