Онлайн книга «Ссыльный»
|
Четвёртый ствол. Пятый. Шестой. Телега просела. Мужики вошли в ритм — раздевшись до рубах, потные, раскрасневшиеся, они уже не шарахались от теней и даже негромко переговаривались. Страх не ушёл, но отступил, задавленный привычной работой. Топор в руках — лучшее лекарство. Пока руки заняты, голове не до ужасов. Я прикинул время по солнцу и приуныл. Шесть стволов. Нужно вчетверо больше, а то и впятеро. По всему выходило, что за сегодня не управимся. Придётся возвращаться завтра, послезавтра, и ещё, и ещё. Хорошо бы взять человека четыре сверху, но тогда деревня останется почти без мужских рук, а после вчерашней ночи это рискованно. Ладно. Решим по ходу. Сейчас — грузим сколько влезет. Мужики присели передохнуть. Степан достал из-за пазухи краюху, разломил, поделился с остальными. Дед Игнат прихлёбывал из глиняной фляги и с удовольствием рассказывал, как в молодости валил лес по три дня без продыху, — причём в рассказе, по ощущениям, было процентов двадцать правды, а остальные восемьдесят состояли из брани. И, что характерно, старик умудрился ни разу не повториться! — Так, мужики, — сказал я, с беспокойством следя за солнцем. — Хорош байки травить. Давайте поработаем. Ещё парочку — и назад. Засветло надо вернуться. Недовольно бурча, лесорубы потянулись к помеченным деревьям и вяленько взялись за дело. Мужики не успели ещё срубить и первый ствол, как в чаще, шагах в пятидесяти, раздался громкий треск. Из чащи, шагах в пятидесяти, между стволами мелькнула тень. Что-то тёмное, низкое, быстрое. Мелькнуло — и исчезло, растворилось в полумраке. Я замер, вглядываясь. Мушка штуцера уставилась в лес. Топоры смолкли. Тишина. Даже дятел замолчал. Стало слишком тихо — так, что слышно было, как за спиной сопит Тимоха. Показалось? Я повернулся к Григорию. Тот стоял шагах в десяти, тоже с ружьём наготове. Наши взгляды встретились. Он медленно покачал головой: не знаю, мол… Я открыл рот, чтоб что-то сказать, и тут шорох донёсся снова. Совсем с другой стороны. Развернувшись, я вскинул штуцер, и замер, выругавшись. Из подлеска, шагах в двадцати, на поляну вышел волк. Нет, не вышел. Выступил. Медленно, тяжело, переставляя лапы с какой-то деревянной, механической неуклюжестью — как марионетка на ниточках, которую дёргает пьяный кукловод. Большой, серая шерсть клочьями торчала во все стороны, а в нескольких местах её не было вовсе. Я прищурился. Что-то с этим волком было не так. Он двигался неправильно. Задняя правая лапа подволакивалась. Голова опущена, но не по-звериному, а как-то неестественно, будто шея не держала. Вдоль брюха шла рваная рана — давнишняя, с вывернутыми краями. Свет пробился между деревьев и упал на морду — и я увидел волчьи глаза. Вернее, то место, где они должны были быть. Мутные, белёсые бельма, затянутые плёнкой, как у снулой рыбы. Из пасти тянулась нитка густой тёмной слюны. А вот зубы были целы. Все до единого. Длинные, жёлтые, острые. Мертвяк. Волк-мертвяк. Этого нам ещё не хватало! — Стреляй, барин! — послышался крик Григория. — Стреляй! Я нажал спуск. Грохнул выстрел, штуцер лягнул в плечо, пороховой дым заволок поляну. А когда он рассеялся, я выругался. Мёртвая животина умудрилась увернуться в последний миг, и пуля, которая должна была разнести ему череп, вошла в туловище. Под лопатку, навылет — я слышал шлепок свинца о дерево за ним. |