Книга Ссыльный, страница 107 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Буян, кстати, был в отличном расположении духа. Козодоевский овёс пришёлся ему по нраву, и он шёл бодро, пружинисто, иногда косясь на ближайшего егерского коня с видом столичного франта, оказавшегося среди провинциалов. Укусить никого не пытался — видимо, сытый Буян был Буяном миролюбивым. Надо запомнить: путь к сердцу моего жеребца лежит через желудок.

Дорога тянулась пыльная, ровная, с редкими перелесками и ленивыми полями по обе стороны. Солнце стояло ещё высоко, апрельское тепло грело спину сквозь сюртук, и если бы не бурые пятна на обочинах — то ли ржавчина, то ли кровь, — можно было бы подумать, что едешь по самой обыкновенной русской дороге, где нечего бояться, кроме разбойников да скуки.

Мертвяков мы видели дважды. Первый раз — далеко, в поле, три фигуры брели куда-то вдоль опушки. Егеря на них даже не покосились — слишком далеко, слишком медленные, а тратить порох на мелочь — расточительство. Второй раз — ближе: у дороги, в канаве, лежал труп, который ещё вяло шевелил пальцами, но ползти уже не мог — распался настолько, что от нижней половины мало что осталось. Передний егерь привстал в стременах, глянул и сплюнул. Поехали дальше.

Дорогой я думал.

О Козодоеве — и о том, что его щедрость пугала меня больше, чем его жадность. Жадный человек предсказуем: знаешь, чего хочет, — знаешь, как торговаться. А щедрый — особенно такой, который щедр не по натуре, а по расчёту, — опасен, потому что ты не видишь ценника, пока счёт не выставлен. Бочонок пороха — это не дар. Это крючок. Тонкий, серебряный, замаскированный под доброту. И я его проглотил — потому что не мог не проглотить.

О Варваре — и о том, что последнее её слово, «приезжайте», звучало у меня в голове с назойливостью шарманки. Девушка мне нравилась. Нравилась опасно — тем видом «нравилась», который раньше неизменно заканчивался для меня… Ну, чаще, конечно, интересно, но вот последняя такая история и привела меня в Малое Днище. Хватит ли ума не начинать вторую?

Хватит, решил я. Должно хватить. Я, чёрт побери, взрослый человек с собственной деревней в ответственности, а не гимназист прыщавый!

К тому же некогда дурить — дел и правда выше головы. Разобраться бы со всеми, не захлебнувшись…

Скоро показались знакомые крыши, и чем ближе мы подъезжали, тем явственнее виделась мне разница с моим первым приездом. Причём, что было особенно приятно — разница эта была в лучшую сторону.

Частокол — ровненький, новый, усиленный и укреплённый. На козлах, смастерённых, видимо, Степаном, над забором маячил дозорный, причём с поджигой, а не с вилами. И не дремал, а действительно вглядывался вдаль — нашу кавалькаду заметил заблаговременнои известил о ней население.

Когда мы въехали в открывшиеся ворота, народ высыпал на улицу всем скопом.

Коляска остановилась за воротами, егеря осадили коней и с интересом осматривали мою деревню.

— Коляску — разгрузить, — начал я указывать. — Коней егерских — напоить, задать овса. Сами вы как, останетесь пообедать, любезнейшие? — это уже егерям.

— Михал Васильич наказал, едва вас проводим, опрометью назад скакать, — слегка смутившись, ответил главный среди них. — Так что вынуждены отказать, не обессудьте, ваше благородие. Но за предложение — сердечное наше спасибо.

— Ну, как скажете.