Книга Барин, страница 17 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

— В лес, Ерофеич. Ненадолго. У меня там дело есть.

— Один? Да нашто? Мужиков возьмите!

— Нет, Ерофеич. Мужики мне пока только мешать будут.

Ерофеич открыл рот, закрыл, потоптался — и отступил. Спорить с барином, когда у того такое лицо, было бесполезно, и Ерофеич уже успел это выучить. Я дождался, пока за мной закроют ворота, и неспешно двинулся по дороге.

До места, где лесорубы рубили деревья, я добрался за полчаса. Посреди поляны валялись три срубленных бревна, вокруг были следы. То ли мужики натоптали, то ли уже мертвяки — неясно. Да и неважно. Сунув руку в карман, я достал камень, надел на шею и огляделся.

Мертвяков я учуял раньше, чем увидел. Не носом — даром. С камнем на шее мир изменился, и холодные, тусклые огоньки мёртвых разумов проступили в темноте леса, как угольки в остывшей золе. Пять штук, россыпью, шагах в ста от поляны. Бродили меж деревьев, бессмысленно, как скотина в загоне.

Без камня я бы их на таком расстоянии не почувствовал. А с камнем видел — ясно, отчётливо, будто кто-то протёр запотевшее стекло. Каждый огонёк — отдельный, хорошо различимый, со своим размером и яркостью. Четыре совсем тусклых, еле тлеющих. Один — чуть ярче, чуть крупнее. Не откормленный, нет — просто посвежее, поплотнее, не так давно поднявшийся.

Я проверил штуцер, вытащил саблю и пошёл к ним.

Первого нашёл у поваленной берёзы. Обычный деревенский мертвяк — в лаптях, в дырявой рубахе, кожа серая, зубы оскалены. Стоял и покачивался, будто задремал на ходу. Я подошёл сзади и рубанул по шее, вложившись всем телом. Голова отлетела в кусты, тело ещё постояло секунду — и осело, как мешок с отрубями.

Второй и третий обнаружились рядом, шагах в двадцати. Эти меня почуяли, шли навстречу, парой, вяло переставляя ноги и цепляясь за корни. Одного я достал саблей — рубанул дважды, голова повисла на лоскуте кожи, пришлось добивать. Второй развернулся на шум, потянулся ко мне руками — медленно, лениво, как спросонья. Терцероль грохнул, голова мертвяка дёрнулась и лопнула, брызнув бурым по стволу берёзы. В ушах зазвенело.

Четвёртый вылез из-за сосны — видно, шёл на звук. Этот был посвежее: кожа ещё не совсем серая, одежда целая, мундир — то ли солдатский, то ли егерский, не разберёшь. Двигался он бодрее других, хотя следы разложения были явно видны. Я прицелился и всадил ему пулю в лоб с десяти шагов.

Остался пятый.

Я нашёл его шагах в пятидесяти, за оврагом. Крепкий был мужик, и одежда добротная — сапоги, армяк, кушак. Лицо перекошено, но не разложившееся — значит, совсем уж недавний. Зубы целые, руки не скрючены. Шёл ровно, не шатаясь, уверенно нацелившись на меня.

Я остановился, убрал саблю в ножны, и сжал камень через рубаху. И почувствовав ровное и тёплое биение силы, «потянулся» разумом к мертвяку.

Огарочек. «Некроника» была права — именно так это и выглядело. Тусклый, мерцающий огонёк на краю сознания, похожий на свечу, которую задувает сквозняк. Только этот огонёк был не тёплый, а ледяной, и от прикосновения к нему по тем, невидимым пальцам, которыми дотягиваешься до мёртвого разума, будто холод прошёл. Словно руку в январский ручей сунул.

Так, ну поехали.

— Стоять, — сказал я. Вслух, хотя, наверное, не обязательно было — в «Некронике», вроде как, о мысленных приказах говорилось. Но вслух мне было привычнее.