Книга Год 1991-й. Беловежская Голгофа, страница 94 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Одним из таких наполовину смертных людей, наполовину младших архангелов, является товарищ Серегин Сергей Сергеевич, с которым я теперь знаком лично. К разным нехорошим людям этот человек беспощаден, а вот оскорбленным и обиженным он говорит: «Вы — это я, а я — это вы, вместе мы сила, а по отдельности мы ничто» и те отвечают ему взаимной искренней любовью. Такое единство вождя и массы — это страшная сила, и уже в ближайшем будущем, когда улягутся сомнения, смущающие мою душу, я тоже принесу этому человеку страшную встречную клятву, ибо по-другому для меня невозможно. Я не только не могу существовать без полетов, которые есть вся моя жизнь, также для меня немыслимо существование вне плотно сплоченной команды, бьющейся за правое дело, и общество, что собрал вокруг себя товарищ Серегин, наилучшим образом соответствует моим представлениям о правильном будущем человечества. Если таковы все Специальные Исполнительные Агенты, то и я готов уверовать в их Верховного Главнокомандующего. Ведь, если верна прямая теорема «каков поп, таков и приход», то истинно и обратное утверждение, что о начальнике надо судить по тому, кого он набирает в подчиненные.

Однако прежде, чем принять такое решение, мне многое надо передумать и осознать внутри себя. В первую очередь нужно смириться с тем, что с момента события, называемого Забросом, у меня началась абсолютно другая жизнь и что возврата к прошлому не будет уже никогда. Прежний Юрий Гагарин разбился в авиакатастрофе, а я родился в момент, когда наш самолет пересек границу между мирами. Теперь мне предстоит жить и за себя, и за всех тех Юриев Гагариных, что в других мирах двадцать седьмого марта шестьдесят восьмого года разбивались во время тренировочного полета у деревни Киржач Владимирской области. Я — это тоже они, но в обратную сторону это правило не работает. Все, что я совершу после своего второго рождения, останется только на моей совести, а другие Юрии Гагарины, превратившись в памятники, будут взирать на это либо с одобрением, либо с укором.

Ведь мы с инструктором могли тогда запросто катапультироваться, и никто не сказал бы нам дурного слова, ведь так положено по инструкции. Однако, находясь в сплошных облаках, мы не знали, куда упадет неуправляемый самолет — то ли в гущу леса, то ли прямо на деревню. Больше всего в тот момент я боялся, что в результате крушения погибнут люди, и причиной этого станет мое малодушие. Как бы я после этого мог смотреть в глаза товарищам и родственникам нечаянных жертв нашей авиакатастрофы? Поэтому мы с инструктором отчаянно старались спасти потерявшую управление машину, а когда пикирующий истребитель пробил нижнюю кромку облачного слоя, и мы увидели, что он падает прямо на деревню, то изо всех сил старались отвести рушащуюся с небес смерть в сторону от домов. Именно эта мысль была последней в моей прошлой жизни. Ни мертвому, ни живому, мне нечего стыдиться. В новую жизнь я шагнул с чистой совестью. На моих руках нет крови невинных жертв, и это дает мне полное право присоединиться к воинствующему обществу борцов за справедливость. Но это только одна сторона медали.

С другой стороны, возникает вопрос, имею ли я такое право как офицер, принесший воинскую присягу Союзу Советских Социалистических Республик?