Книга Год 1976, Незаметный разворот, страница 45 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

В Советском Союзе семьдесят шестого года, несмотря на внешнее благолепие, все гораздо хуже. Статические данные сканирующей орбитальной сети, которую я вывешиваю по мере готовности сателлитов, однозначно об этом свидетельствуют. Партноменклатура от райкомов и выше, а также примыкающий к ней хозяйственный актив обогащаются как могут, американская джинса уже поделалась символом успеха и достатка, творческая интеллигенция изо всех сил злословит по кухням, советские евреи (куда ж без них) правдами и неправдами рвутся на свою Обетованную Землю, на непривилегированных территориях РСФСР правит бал его величество Дефицит, в то время как национальные республики закормлены так, что жадным хохлам и возгордившимся прибалтам уже в глотку не лезет, а русский народ - тот самый, который сеет, пашет, жнет, спускается в шахты и стоит у мартеновских печей - безмолвствует, пораженный начальной стадией болезни апатии, неверия, безразличия к будущему. Кому верить, если с экранов телевизоров, страниц газет и, самое главное, с высоких трибун говорят одно, а вокруг себя люди видят совсем другое.

От такой концентрированной советской действительности во мне просыпается Бич Божий: хочется, засучив рукава, устроить зажравшейся и обуревшей верхушке такие репрессии, чтобы потом Иосиф Сталин, Иван Грозный и заодно Петр Великий считались бы чуть ли не за святых. Но мы это пока погодим. Попробуем сперва выборочное прореживание с уговорами всех прочих добром вернуться к праведной жизни, и только если не получится, перейдем к тотальной кровавой зачистке красного боярства. А ведь на первых порах мне казалось, что все вышеперечисленные явления на поверхность бытия вылезли гораздо позже, а потому в середине семидесятых годов понадобится произвести только косметические изменения... Увы, сие оказалось совсем не так.

Итак, все у нас готово. Просмотровое окно раскрыто, группа силовой поддержки (на всякий случай) из двух десятков бойцовых остроухих-ветеранш, наготове. Массивный, словно танк, чле-новоз Брежнева солидно подъезжает к парадному входу. Какие-то мелкие, как тараканы, местные холуи кидаются к «дорогому Леониду Ильичу», чтобы помочь выбраться из машины, а потом подняться по лестнице. Но тот брезгливо освобождается из их объятий и сам вполне уверенно переставляет ноги. Зрелище это, наверное, для местных обитателей такое же шокирующее, как и Христос, ходящий по воде. «Сам идет, сам!» - раздались ошарашенные шепотки вслед удаляющемуся генсеку.

И вот, наконец, зал для заседаний Политбюро. Вдоль длинного стола сидят действительные члены: Гречко, Гришин, Громыко, Кириленко, Косыгин, Кулаков, Кунаев, Мазуров, Подгорный, Полянский, Щербицкий, а также кандидаты: Демичев, Машеров, Пономарев, Рашидов, Романов, Соломенцев, Устинов. Все в состоянии напряженного ожидания. Брежнев входит, окидывает эту компанию Истинным Взглядом, и криво усмехается. Среди действительных членов Политбюро семеро^[6], скорее всего, встанут на его сторону, пятеро^[7] непременно будут против. Перевес минимальный, всего в три голоса, включая и его собственный. А потому, пока никто не опомнился, необходимо резко изменять расклады в правильную сторону. Против восстановления честного имени Сталина из кандидатов будет только Петр Демичев, параллельно занимающий должность министра культуры, а заколебаться может лишь Борис Пономарев. Так что замена двух фактически выбывших членов Политбюро на любого из правильных кандидатов достаточно изменит соотношение голосов, тем более что от товарища Суслова уже имеется соответствующее заявление. Но сначала другое...

— Первым делом, товарищи, - сказал Брежнев, оставшись стоять во главе стола, - предлагаю встать и почтить минутой молчания память погибших пассажиров и членов экипажа рейса Москва-Минск, разбившегося в субботу при вылете из аэропорта Внуково. Следствие разберется, что это было: трагическая случайность, чье-то разгильдяйство или злой умысел. Могу сказать, что в двух последних случаях виновным точно не поздоровится.

Нехотя, но товарищи небожители начали вставать, чтобы выразить дань скорби по отношению к гибели простых смертных, коих эти деятели, достигнув высокого положения, старались попросту не замечать. Не они первые на этой стезе, ведущей в ад, не они и последние. В окружении царя Николая до семнадцатого года тоже имелись подобные настроения. Особо недоволен был первый секретарь Московского горкома товарищ Гришин, но Ильичу Второму на мнение этого зажравшегося партбонзы было глубоко фиолетово. В его родном мире подобный персонаж в силу узости интеллекта не поднялся бы выше второго-третьего секретаря райкома, после чего улетел бы на хозяйственную работу директором конторы по заготовке вторсырья или банально сел бы, как перерожденец, во время очередной чистки партийных рядов. И вообще, эта минута молчания, будто лакмус, влитый в неоднозначную среду, окончательно выявила и тех, с кем еще можно попытаться поработать и тех, с кем следует немедленно расстаться.

Вот минута молчания истекла, и все, включая самого Брежнева, сели на свои места. И тут же с ходу «дорогой Леонид Ильич» выложил перед Политбюро первый вопрос.

— Значит, так, товарищи: тут у нас имеется заявление товарища Суслова с просьбой отпустить его на давно заслуженный отдых, - сказал он, передавая соответствующую бумагу Громыко. - Вот, прочтите, Андрей Андреевич. Пообщался, значит, Михаил Андреевич сами знаете с кем, и понял, что стар он уже для таких собачьих боев.

Впрочем, на лице главного советского дипломата не дрогнул ни один мускул. Прочитав бумагу, он передал ее маршалу Гречко, и уже тот спросил:

— А где сейчас товарищ Суслов?