Книга Чаша гнева, страница 143 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Посмотрел я на этого Чернецова, когда у него прошел паралич: ну чисто двуногий хорек, живой сгусток ненависти и злобы: типичный представитель паствы покойного Ареса-Марса. Хотя некоторым, наверное, такие деятели нравятся, а я после уничтожения этого зверя не буду испытывать ни малейших угрызений совести, как не испытывал их, пустив в распыл аварскую и монгольскую орды. Оставались малое - перехватить и также бескровно пленить весь отряд есаула, а также доставить на место будущего поединка наиболее авторитетных казаков из числа делегата съезда. Миронов, Голубов, Подтелков и иные прочие в данном случае останутся в стороне, а все возможное недовольство смертью «народного героя» падет на меня. Ну и пусть, переживу как-нибудь, тем более что гневаться на меня, когда я при исполнении, так же глупо, как и на самого Творца. В самом конце, чтобы этот представитель двуногих-прямоходящих не оскорблял ничьего слуха своими визгливыми ругательствами и проклятиями, я накрыл его коконом тишины. Как всегда в таких случаях, рот у пациента открывается, но из-под кокона не доносится ни звука, зато сам он находится в полном сознании, все видит и слышит.

— А вот это - уже действие моих особых способностей, кокон тишины, - сказал я Миронову и Махно. - Сколько бы этот скунс ни бесился, никто его не услышит. А можно и наоборот - наложить на себя, чтобы переговорить с кем-нибудь, не опасаясь любопытных ушей. Но сейчас опять расходимся - последний акт драмы должен быть сыгран при полном свете в присутствии многочисленных свидетелей. Сейчас я высажу товарища Миронова в Каменской - и до завтра, так как все должно случиться в свое время.

Отряд Чернецова был перехвачен на степной дороге уже за Боковским рудником (в наши дни известном как город Антрацит) ровно в полдень. Для этого дела, ради представительности, я выбрал рейтарскую дивизию полковника Воронкова, поддержанную двумя звеньями «Шершней» (восемь машин). Бойцовые остроухие в полной экипировке производства «Неумолимого» на рослых дестрие выглядели грозно и величественно. Трепетали на ветру алые боевые знамена и такие же красные флюгера на пиках, а белые попоны на лошадях и маскировочные чехлы на доспехах превращали всадниц в некое подобие призраков.

Красные казаки, которых я привел из Каменской на это место в качестве свидетелей и очевидцев, обалдели - в первую очередь, при виде рейтарских лошадей. Пошушукавшись между собой, они подослали ко мне войскового старшину Голубова с вопросом, нельзя ли сторговать хотя бы небольшой племенной табун таких замечательных коняшек. Мол, хоть казаку такая громила вроде бы без надобности, за ними все равно не заржавеет. На это я ответил, что сам торговлей не занимаюсь, ибо мне не по чину, но, когда все закончится, пришлю к ним своего начальника финансовой службы госпожу Смитсон - и вот с ней пусть торгуются в свое удовольствие, но потом пусть не жалуются на печальную судьбу. Титулованный маг богатства, да еще и англосаксонского происхождения - это очень непростой переговорщик, и цену с них возьмет ровно такую, какую они смогут заплатить по максимуму, не больше и не меньше. А все потому, что такие коняшки казакам и в самом деле без надобности, а за понты следует платить вдвойне и втройне.