Книга Батыева погибель, страница 104 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Главное препятствие заключалось в том, что князем Переяславль-Залесским в тот момент был Ярослав Всеволодович, сидевший на столе в Киеве, а его интересы во Владимирском княжестве представлял пятнадцатилетний князь тверской Глеб* Ярославич, младший брат новгородского князя Александра Ярославича. Желание у переяславцев и тверичей идти на Рязань было меньше, чем никакое. Против этого похода на Рязань был и ярославский удельный князь Всеволод Константинович, в своих делах из двух братьев Всеволодовичей ориентирующийся на киевского князя Ярослава, а не на владимирского князя Юрия. А поскольку личные отношения между Юрием и Ярославом Всеволодовичами к 1238 году стали достаточно прохладными, то никакой поддержки планам Владимирского князя Юрия со стороны клана его брата Ярослава не было и быть не могло.

Примечание авторов: * реальное имя третьего сына Ярослава Всеволодовича и тверского князя так и осталось для истории неизвестным, и своим священным авторским произволом я нарек его в честь деда с материнской стороны.

Лагерь сторонников похода на Рязань помимо самого Владимирского великого князя Юрия Всеволодовича составляли Угличский удельный князь Владимир Константинович, женатый на сестре коломенского князя Романа Игоревича (а родственные узы – это святое) и удельный князь Ростовский Василько Константинович, который из двух своих дядей как-то издавна примыкал более к Юрию, чем к Ярославу. Как говорится, картина маслом, без поллитры не разобраться. Таким образом, из двух великих князей, правивших в двух «столицах» тогдашней Руси, владимирский князь был за поход на Рязань, а киевский против. Такая же картина сложилась и с удельными владимирскими князьями – два за, два против, при том, что Коломенский князь Роман Игоревич, чье княжество с самого начала стояло наособицу между Рязанским и Владимирским княжествами, совсем не был уверен, нужно ли ему вообще это рязанское великое княжение.

«Если неистовый Евпатий Коловрат, – думал Роман Игоревич, – сам, по доброй воле, пошел служить этому Серегину, то от этого дела лучше бы держаться подальше, а то может случиться так нехорошо, что и словами-то сказать невозможно. Да и шутка ли – его войско за каких-то две недели снесло-разнесло всю несметную Батыгину орду, как говорят, не понеся сколь-нибудь серьезных потерь.»

Как человек осторожный, Роман Игоревич на всякий случай отписал Евпатию Коловрату и отправил вместе с доверенным человеком записочку, в которой переложил всю вину на владимирского великого князя Юрия Всеволодовича и сообщил, что он вообще не имеет никого желания садиться на рязанский трон, но желает гарантий личной безопасности. В ответ воевода прислал записку, в которой говорилось, что если князь Роман со своей дружиной не будет участвовать в походе на Рязань, то ему тоже не будет ничего грозить. А если еще он отговорит от похода своего шурина, Угличского князя Владимира Константиновича, то тогда ему еще, быть может, выйдет и награда.

Но князь Александр Ярославич еще не знал о столь примечательном факте. В настоящий момент будущий первый русский верховный князь и император стоял возле своего шатра и беседовал со своим воспитателем боярином Федором Даниловичем, младшим братом Глебом и его воспитателем, тверским боярином Кузьмой Борисовичем. Как ни удивительно, но тихим и внушительным голосом говорил шестнадцатилетний отрок, у которого едва-едва на подбородке начал пробиваться нежный пушок, а матерые бояре внимательно его слушали, кивая поседевшими метлами бород. Нет, если бы молодой князь начал говорить глупости и пороть чушь, то они бы его поправили, но пока все было гладко и весьма разумно.