Книга За точкой невозврата. Вечер Победы, страница 56 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

В кабинете, куда меня завели, висел портрет Дзержинского. Я поежилась при взгляде на него – слава «Железного Феликса» дожила до наших дней, и, наверное, будет жить в веках.

Офицеров контрразведки было двое. Один, в форме российского образца, назвавшийся полковником Семенцовым, был высоким и широкоплечим мужчиной. Второй, одетый в униформу Красной Армии, представился подполковником Голышевым – он был невысок, коренаст и брит наголо, так что голова сверкала будто бильярдный шар. Вроде, на первый взгляд, эти оба ничуть не походили друг на друга, но если присмотреться… если присмотреться, то они имели очень много общего, словно два брата-близнеца. А Дзержинский был третьим, старшим братом – казалось, он с внимательным одобрением следит за тем, чтобы его заветы исполнялись.

— Ну что, Светлана Георгиевна, – начал полковник Семенцов, оглядывая меня с ног до головы, будто сканируя, – как, нравится вам ваше положение?

Говорил он добродушным тоном, но глаза его были холодны и проницательны; казалось, он знает мои мысли наперед.

— Нет, – ответила я, опустив взгляд, – мое положение мне не нравится, но, как я понимаю, у меня нет возможности его изменить.

— Почему же, – хмыкнул подполковник Голышев и даже улыбнулся, – такая возможность у вас есть…

Его слова заставили меня вздрогнуть. Я внимательно вглядывалась в лица этих двоих, пытаясь понять, не шутят ли они, и, наверное, они увидели в моем взгляде безумную надежду.

Кажется, они быстро переглянулись между собой, после чего подполковник Голышев продолжил:

— Дело в том, Светлана Георгиевна, что мы знаем про вас все, что вы знаете о себе сами, плюс, по долгу службы, то, о чем наивная деревенская простушка вроде вас обычно даже не догадывается.

Это была такая точная характеристика моей сущности, что я чуть не разрыдалась от унижения. Наивная деревенская простушка… Вот кто я. И пора это уже признать наконец. Мне все равно уже больше не блистать с европейских трибун. Хватит в моей жизни лицедейства… Да пусть они хоть кем меня назовут – это будет правда… Да, правда – и поэтому мне от этих сказанных ими слов стало даже как-то легче: я поняла, что во мне не подозревают то, чем я не являюсь. К тому же в их тоне я не услышала никакой насмешливой снисходительности или издевки… Они как будто даже жалели меня за то, что я такая дурочка.

Они молчали и словно ждали от меня чего-то.

— И… что же я должна вам сейчас рассказать? – бодрясь, спросила я.

— Все! – хлопнул рукой по столу подполковник Голышев. – И не нам, а граду и миру. Умели публично гадить, Светлана Георгиевна, учитесь так же публично каяться. Мы знаем, что вы – не более чем кукла-марионетка, и в то же время ослица, бежавшая за подвязанной перед носом морковкой, поэтому наказание вам не может быть особо суровым. Или вы предпочитаете отправиться в руки вашего президента, чтобы он мог продемонстрировать на вашем примере свою жгучую мстительность?

— Нет, – сказала я, привычно вздрогнув при упоминании своего заклятого врага. – Я этого не хочу… Этот в самом деле способен замучить, отрывая руки и ноги.

Эти двое снова переглянулись, очевидно, более чем удовлетворенные моим ответом.

— В таком случае, – сказал подполковник Семенцов, откидываясь на стуле с чувством исполненного долга, – вас сейчас отправят в камеру и дадут вам бумагу и авторучку. Вы сядете, подумаете и напишите нам исповедь на заданную тему «Как я дошла до жизни такой». Мы прочтем ваш литературный труд, и если он в целом совпадет с тем, что мы знаем из других источников, вас будет ждать встреча с журналистами в присутствии камер. Потом – суд и, с учетом обстоятельств, недлинный срок в российской тюрьме во вполне гуманных условиях, возможно, с освобождением по УДО. А если ваш рассказ не совпадет с данными нашей разведки, то вы поедете в Минск в гости к Александру Григорьевичу, откуда уже не вернетесь. Я достаточно конкретно описал перспективы?