Книга Яд минувшего, страница 146 – Вера Камша

Черный и белый – два дыма и флаг, которому ты задолжал, а твой последний дом уже далеко. Забавный такой дом… Шесть окон, облетевший виноград, скрипучие ворота, измятая скатерть, женщина без имени – ничего этого больше нет, осталась только дорога, ей по тебе и плакать, а еще лучше – смеяться.

Пыль глушит звон подков, пляшет, закидывает голову, предвещая рассвет, звездный Конь, алой ройей блестит косящий глаз-Каррах, Синиил-копыто пробивает зеленый небесный лед…

Снег давно растаял, вода была красной от крови, в красном зеркале четырьмя звездами дрожали огоньки свечей. Странно, свечи, когда их зажигали, казались одинаковыми, а горели по-разному. От той, что стояла перед Ойгеном, осталась половина, а стоящая справа почти сгорела.

Жермон покосился на запястье – порез все еще кровоточил. К рассвету граф Ариго окончательно станет бергером и получит талисман для себя и своих потомков, если он ими когда-нибудь обзаведется, что вряд ли. Война не лучшее время для свадеб, чего хорошего, когда тебе смотрят вслед, просят вернуться, плачут…

Черноволосый человек потрепал по шее коня и поднял голову – небо сияло чистой, неимоверной синевой, только вдали маячило облако, странное и одинокое, похожее на птицу с четырьмя головами, да сияли назло солнцу четыре разноцветных звезды.

Черноволосый изогнулся, что-то поймал над самой землей, вскочил на своего вороного и выехал из рощицы. Мориск шел медленно, словно нехотя, а по небу плыла четырехглавая птица.

Всадник не оглядывался, он знал, что его ждет, и Жермон Ариго тоже знал. Его там не было, и он был. Солнечным лучом, рассветной звездой, алым листом, подхваченным над самой землей горячими пальцами, ветром, поднявшим пронизанную светом пыль, летящей в никуда пылинкой.

Темный силуэт медленно исчезал в золотом сиянии, клубились пылинки, их становилось все больше, уходящего затягивало дымом, заметало то ли пеплом, то ли снегом…

Сухой треск, словно кто-то переломил палку, чернота за тусклыми стеклами, человек напротив. Лицо Ойгена, а глаза чужака, глядящего сквозь тебя, сквозь стену, сквозь ночь. Древние, усталые, обреченные.

Кто придумал этот обычай? Бергеры привезли его с собой или переняли в Золотых Землях от тех, кто теперь позабыл сам себя? Зеркало, снег, огонь, камни и кровь. Снег становится водой, кровь людская мешается с кровью земли, а зеркало отдает долги звездам. Как только Ойген все это запомнил? Хотя барон помнит все.

Фитилек зашипел и погас, с неба покатилась желтая звезда, рассыпалась снежной золой, волосы уходящего стали седыми.

— Стой! – крикнул Ариго. – Да стой же!

Полный дыма ветер подхватил крик, понес над замерзающей землей. Всадник не оглянулся. Вороной все так же мерно шагал вперед. Уже не по земле, по облачным клубам. В редких прорывах мелькали серые птичьи крылья, а под ними, становясь все меньше, все игрушечней, плыли крыши, леса, реки…

Жермон снова закричал, ответа не было. Еще две звезды задохнулись в дыму, но солнце светило упрямо и отчаянно. Только бы вспомнить имя всадника, вспомнить и позвать, но лицо, сердце, память резали острые льдинки, дым валил все гуще, из белого становился серым, из серого – иссиня-черным.