Книга Колония Альфа, страница 107 – Роман Прокофьев

— Если! — не менее мрачно бросил я. Винсент, несомненно, был прав — если миссия увенчается успехом, то меня ждет совершенно другая жизнь. Которой я не ожидал и, откровенно говоря, не желал, но похоже, что вариантов особо и не имелось. А если с «Хельгой» ничего не получится, то… вряд ли я вообще вернусь оттуда.

— Я тебя не тороплю, — повторил Кассиди. — Вот что: кроме своей замены, прикинь, кому еще из твоих можно дать новую группу. У нас, буря, большое пополнение — из Терры и Народа Гор. Может, и отсюда кто будет. И пускай новичков уже присматривают, пока все нормальные кадры не разобрали…

Я тяжело вздохнул — возразить было нечего. Рикс, черт бы его побрал, прав. Повышение в Титуле — только недавно думал об этом, и вот оно, свершилось. Но особой радости не было, потому что ребята стали моей второй семьей. Как же они теперь будут без меня? Я знал, что эти известия никого не обрадуют, но в то же время понимал, что новый этап моей жизни неизбежен. Потому что теперь моя главная задача — это «Хельга»…

— И еще, муж моей дочери. Последнее.

— Слушаю, рикс.

— Ты сегодня дважды сказал мне правду, которую мог не говорить. Про Марка. Про себя. Я не забуду этого. Но запомни и ты, — Винсент чуть прищурился. — Люди Трав говорят — цена правды очень высока, но трус всегда платит больше. Я тоже расскажу тебе кое-что, доннерветтер. Когда смогу снять эту чертову Клятву.

На этом наш разговор был закончен. Я смотрел на огни Либерти и понимал, что у этой беседы будет долгое эхо. И что человек, который стоит рядом, — не совсем тот, за кого я его принимал.

Винсент Кассиди не был просто землянином или просто риксом фригольда Небо.

Никогда не был.

Той же ночью — последней в Либерти, как я рассчитывал (Эдри обещал на следующий день передать первую партию нулевок и звездной руды) — Единство словно подслушало наш разговор и прислало мне странный, очень странный сон.

Сон ли вообще?

Слишком отчетливый и, подобно осанне, наполненный цветами, звуками и запахами, но одновременно туманный, как настоящее сновидение.

Только совершенно точно не мое.

Ночь. Живая, пахнущая листьями и чем-то цветущим. Разноцветные звезды Кругов, слишком крупные и слишком близкие, чей рисунок расплывался, превращаясь то ли в рунические созвездия, то ли в письмена древней идеографии Народа Кел.

Лес — незнакомый, странный, но не пугающий, а… волшебный? Да, волшебный… Черное плетение стволов, листья с серебристой изнанкой, странные светляки, парящие в легком полумраке.

И птичье пение. Умиротворяющие, ласкающие слух трели, в которые гармонично влился тонкий перезвон, будто кто-то невидимый, но очень искусный, перебирал струны на самой границе слуха. А потом, исподволь, почти незаметно, в эти звуки вплелось пение. Далекое и прекрасное, будто некая незнакомка шла по вечернему лесу, задумчиво подпевая птицам. И было это столь завораживающе, что я даже не заметил, когда к распеву прибавились слова.

— Я вернулась, спящие…

Нейролингвистика удавилась бы от зависти, потому что слова песни точно были неизвестными. Единое Наречие, глобиш, Язык Кел — я не знал, но эта песня не нуждалась в переводе. Каждая строфа, каждое слово, уложенное в поэтическую мелодику, мгновенно вызывало нужную ассоциацию — и никакой проблемы с пониманием не возникало.