Книга Сага о Вечных, страница 94 – Лизавета Мягчило

— Свою вину я уже искупила. Я предстала перед…

— А перед ребенком? – Лаской в голосе Локи можно было убить. Сколько же лиц у этого бога? Ни сегодня, никогда раньше Ульв его таким не видел и не помнил. Мягкая плавная походка делала из него хищника, готового броситься на несчастную косулю. – Это дитя страдало каждый год своей жизни. Она гордо несла бремя и была благодарна за все. Так за что она расплачивалась, Идунн? За то, что ты, позабыв обо всех, сделала себя немного счастливей? Почуяла себя спасительницей? Так на что ты ее обрекла?

Та отшатнулась, словно от удара щитом в лицо. Ошарашенно моргнула раз, за ним другой, стремительно опуская голову, всматриваясь в раскинувшуюся в травах Вигдис.

— Я дала ей…

— Боль. Страдания и нужду. Этот ребенок каждый день был готов возложить себя на погребальный костер. Каково это, жить в страхе, представляя, как родные родители сжигают твое тело? Ты не познала материнства, но на миг представь, как ты прощаешься с Браги^[29].

Второй удар. Богиня оперлась рукой о ствол яблони, пальцы ее сжались.

— Я не знала…

— Где была бы ты, если бы я не исправил собственную ошибку? Чем закончилось бы твое существование в пещерах Тьяцци?

— Это разное!

— Это одно и то же. – Он не щадил, отрезал так резко и жестко, что сидящий в траве Ульв почти возмутился. И это божество говорило не бить Идунн лицом о ствол? Подобное «увещевание» явно милосерднее не было. Локи сделал шаг вперед, его руки обхватили щеки Идунн, на лбу богини он оставил поцелуй. Клеймо. Нарекающее ее убийцей.

— Ты уже даровала ей эту жизнь. Такую, какую вышло. И теперь можешь все поправить. Что для этого нужно сделать?

Сияние богини поблекло, выцвела голубизна опустевших глаз, ссутулились плечи. Скользнув по Вигдис и Ульву взглядом, она заломила руки. Губы принялись дрожать. Огорчало ее несчастное существование девы или собственный проступок? Себя она сейчас жалела или ребенка, неспособного пробежать пару шагов в объятия отца, не зашедшись после тяжелым кашлем?

Ему было плевать. Пусть оплакивает свои оплошности, но главное – пощадит. Вернет Вигдис жизнь, а ему – душу.

Мгновение, другое, а затем подрагивающая рука потянулась к низко склоненной ветви, сияющей налитыми золотыми яблоками.

— Я совсем не уверена, что это поможет, но что я могла бы предложить, кроме яблок? – Сорвав плод, Идунн аккуратно опустилась рядом, коротким движением приоткрывая губы Вигдис. По пальцам потек густой медовый сок. – Первое для силы сердца, второе для ясности разума, третье для дыхания. Четвертое замкнет ее жизненный круг. Если я права в своих суждениях, она станет здоровой.

Стоило каплям скользнуть в рот девы, и произошло невероятное: Ульв готов был поклясться, он услышал толчок. Такой оглушительно сильный, сносящий все на своем пути, что он лишился собственного дыхания. Затаил, припадая к ее груди, уже не замечая, как возвращаются лицу Вигдис краски. Но кожа, великие асы и ваны, кожа вновь становилась теплой, почти пылающей…

Пока из нее не хлынуло золото. Яркое свечение, почти вознесшее Вигдис до божеств. И она распахнула сияющие глаза.

— Моя Вигдис… – Короткий, почти животный жадный порыв. Резким движением вскинув голову и убедившись, что Идунн закончила с яблоком, Ульв порывисто прижал храбрую маленькую валькирию к себе. Так сильно, словно вновь захотел забраться к ней под кожу. Слиться. Вновь пахло молоком и медом. Пахло его домом.