Книга Цыганская невеста, страница 49 – Яна Лари

Никогда не верил в мистику, но что это, если не проклятье? Эгоистичная и ревнивая зависимость. Ну, не хочет быть со мной – пусть валит. Я мог бы отпустить её на все четыре стороны. Ведь раньше не был алчным, не кичился властью, не издевался над теми, кто слабее. Но стоит рядом с ней представить кого-то другого как пальцы сводит судорогой от потребности отобрать своё и в голове щелчком срабатывает желание схватить крепко-крепко, какую есть: лживую, ненужную. Выдернуть из чужих рук. Запереть, закопать, лишь бы только моей была.

Сам не свой от ярости бездумно стягиваю свой провонявшийся общажной сыростью джемпер, срываю её кружевные тряпки, чтоб голой кожей ощутив каждую клеточку дрожащего тела, оторваться от пола, под перестук двух всполошённых сердец. Чтоб содрогнуться, будто в первый раз прижимаясь к женской груди, до слышного скрипа сжимая челюсти от нечеловеческого возбуждения, словно не я всю ночь прокувыркался с ненасытной первокурсницей. Вот же сладкая тварь. Чужая – моя.

— Драгош, пусти, я завтрак разогрею.

Потеряв надежду вывернуться, Рада обмякает и тихо шмыгает носом, отрезвляя мыслью, что с ним-то она по-другому: без отвращения, без страха; заставляя сатанеть от желания сжать эту тонкую лебединую шею и свернуть одним точным движением. Никогда раньше не замечал за собой неоправданной жестокости. Никогда, до того как услышал её признание. И уж точно форменное сумасшествие на фоне подобных мыслей, переживать, что у моей пленницы затекли ноги, стоять на цыпочках, пока я раскачиваюсь, прижимая её к груди, как фанатик свою реликвию.

Не нравлюсь. Отворачивается. Хорошенько встряхнув острые плечи, заставляю поднять на себя глаза и с угрюмым исступлением смакую заполнивший их страх. Боится, что не пущу, дурочка. Напрасно. Только бояться нужно обратного, потому что, когда я вычислю, кто он – назад пути не будет. Сама виновата, знала, на что идет, умоляя прикрыть свой позор взамен безоговорочной верности. Теперь власть в моих руках, а значит кранты её хмырю. Допрыгался.

Через силу размыкаю руки, выпуская воспрянувшую птичку из силков своих объятий. Пусть порхает, недолго ей осталось. Ещё бы самому оклематься, перебить налёт поражения, соленой накипью хрустящий на зубах.

Только попробуй предать, я самолично перебью твои крылья, маленькая глупая птичка.

— Не нужно ничего греть. Так съем.

— Тогда приятного, – бормочет Рада, судорожно кутаясь в свою многострадальную кофту, и на нетвердых ногах направляется за другой конец стола. В ладонях тут же появляется неизменная чашка. Похоже она для жены – что спасательный круг или фаянсовый тотем поддержания храбрости. Вот только завтракать с ней за одним столом в мои планы не входит. И не только потому, что сначала ест вожак, потом все остальные, хотя приучить бунтарку к субординации ещё предстоит, а в целях её же безопасности. Уж больно тянет придушить лгунью бесстыжим красным лифчиком, зажатым в моём кулаке.

Рада

— Встань – хриплый приказ супруга в мгновение ока подбрасывает меня на ноги. – Чтоб больше не садилась за стол, пока я не доел.

Больно надо, козёл.

На деле же, естественно, подчиняюсь. Оказаться ещё раз в его удушливых лапищах не шибко-то и охота, лучше смыться, пока дают зелёный свет. Подобрав его брошенный на пол джемпер, спешу прочь из кухни, успев, однако кинуть злорадный взгляд на расцарапанную мною же спину. Ещё не скоро заживёт.