Книга Цыганская невеста, страница 36 – Яна Лари

К моменту, когда толпа желающих высказать поздравления, всем составом устремляется обратно в пляс, алые ленты, уложенные в корзинку рядом с сорочкой, все до единой распроданы родне супруга. Золотарёвым свадьба влетела в круглую копеечку, но меня эти мысли сейчас мало волнуют – я задыхаюсь. Пёстрые юбки и шали танцовщиц мелькают перед глазами неожиданно быстро, так резво, что происходящее отзывается в голове одуряющим гулом.

В каком-то дурмане смотрю, как на наших с Драгошем ладонях специальным ножом делают надрезы. Тонкие полосы медленно проступают алой тесьмой вдоль линии жизни, и наши руки складывают вместе: его крепкую, горячую и мою – дрожащую, ледяную. Пальцы сплетаются с чужими пальцами, соединяя две крови воедино. С этого момента мы обязаны делить всё вместе навеки, пока Бог не разлучит нас.

Вот и всё. Мышеловка захлопнулась.

Мне нужно на воздух иначе свалюсь, иначе лёгкие захлебнутся паникой или я, наконец, дам слабину и взвою раненным зверем. Но улизнуть не получится. Наши с Драгошем руки до сих пор плотно сцеплены; сжаты крепко – до ломоты, до побеления костяшек, вопреки всем правилам и косым взглядам подметивших его вольность гостей, а собственные желания поддаются воле супруга как масло раскалённому ножу. Я подчиняюсь, устало опустив глаза, не найдя в себе ни сил, ни достойных причин сопротивляться. Успею ещё. Послушно следую за ним на безлюдную террасу, где порывистый ветер тут же пробирает до костей, хлещет по икрам ледяным атласом, врывается в лёгкие долгожданной свежестью.

Когда Золотарёв, наконец, отпускает мою руку, я пытаюсь сделать вид, что нахожусь здесь одна, но выходит неважно. Взгляд то и дело возвращается к статной фигуре мужа, а чувства к нему слишком противоречивы, чтобы чётко обозначить свою позицию. В один момент он видится самодовольным и грубым, дикарём и насильником, а в следующий – такой же жертвой обстоятельств как я.

— Спасибо, – произношу слишком неожиданно даже для самой себя. В темноте не разобрать выражения его лица. Может, это и к лучшему, не придётся лишний раз сожалеть о сказанном.

— За что? – звучит холодным ответом.

Иного ждать не приходится, но в груди всё равно что-то сжимается от его голоса.

Страх?

— За то, что не выдал, – нехотя признаю, пока Драгош накидывает свой пиджак мне на плечи. – За то, что выдернул из душного зала – за заботу. Ты мог бы ничего этого не делать.

Парень, молча, подносит огонёк зажигалки к зажатой в зубах сигарете. Пламя на миг выхватывает из темноты хмурый профиль, а я впервые задумываюсь о том, какой он красивый... когда не смотрит так презрительно, как весь оставшийся вечер. С одной стороны – зверь, с другой – единственный родной человек. Какая из двух его ипостасей истинна?

Жаль, вместо того, чтобы разгадывать ребусы, нельзя просто взять и застыть в этом мгновении: вдвоём под непроницаемым куполом мартовской ночи, с ветром завывающим в ушах, с теплом чужой одежды на плечах, в колючем, неловком, но неожиданно волнующем смятении.

— Не строй себе иллюзий. Мне просто нужны здоровые дети, – ровно выдыхает он с последней затяжкой. – Долго здесь не задерживайся.

Знать бы, что в нём говорит: обида или равнодушие.

Драгомир уходит, оставив мне свой пиджак и смутные сожаления о том, что всё сложилось именно так, когда могло быть совсем по-другому. Могло ведь! Да, без любви, но иначе. Без унизительного принуждения, без претензий, без злости.