Книга В мышеловке, страница 8 – Яна Лари

— Да ла-а-адно... - тянет он иронично сквозь короткий смешок. - Столько воды утекло, а ты всё ещё дуешься. Я же как лучше хотел и в тот раз и после, когда позволил твоему бабуину намять себе бока. Боялся, что он, лёжа в больничке, сопрёт всё что можно, и ты потом надорвёшься передачки таскать.

По себе судишь? - чуть не срывается едким вопросом, но мне хватает ума и силы воли вовремя прикусить язык. Буду последней дурой, если позволю втянуть себя в разговор. Нет, я не дам ему вновь смешать меня с грязью. Слишком много времени и сил ушло на реанимацию самоуважения. Крупицами склеивала, пылинками из-под его подошвы. Поэтому к чёрту всё, пусть мелет, что угодно - решаю, возобновляя путь. Столкнувшись с индифферентностью, он скорее отстанет, чем получив возможность ухватиться за диалог.

Однако это был бы не Князев, упрямец сказочных масштабов, не продолжи он гнуть своё.

— Нет, ты не подумай, - заверяет Паша, в два шага обгоняя меня и продолжая идти задом наперёд, таким образом, чтобы не добровольно так принудительно оставаться в поле моего зрения. - Я не собираюсь ничего доказывать, один хрен ничего не изменишь. Зелёный был, бедовый. Верил будто пустые карманы счастью не помеха. Мой косяк, что тут сказать. Ревность живьём сжигала, а тут ты его выбираешь. Дважды. Кто бы лишнего не ляпнул?

Интересно, где была его ревность, когда он сыночка малолетке заделал? А-а-а! Хватит! В топку всё. Мне нет никакого дела. Не слышу его. Ничего не слышу.

— Рад за тебя. Серьёзно. Сам ведь так толком жизни не видел, сплошная борьба за выживание. Я ведь после драки той в ДК долго в себя приходил, сама понимаешь - когда менты на хвосте в больничку особо не сунешься. Сюда вернулся только через два года. К тому времени дело закрыли, часть ребят попересажали. Хотел с чистого листа начать, чтоб достойно, честно. Да кому нужен отец-одиночка без образования, зато с хроническим недосыпом? Жена-то бывшая, сына мамке моей скинула и в Италию подалась сиделкой. Опять грузчиком пошёл, утешал себя, что временно, - зло усмехнувшись моему замешательству, Князев сплёвывает в сторону. - Прикинь, оказывается, нет ничего более постоянного, чем временное. Да, не престижно, но содержать три души как-то нужно. Мать спилась на пару с тёткой, пенсией бати-колясочника и псину толком не прокормишь. - Боже... он говорит, а я вновь вижу его избитым, одиноким, пошатывающимся в узком проёме окна, шагающим даже не в пустоту - в густой терновник, и у самой сердце кровью обливается. - Пашка, перехватив мой жалостливый взгляд, тихо добивает: - Не подумай, что я жалуюсь или плыл бревном по течению, не пытаясь всё наладить. Женился тогда, спустя полгода, ребёнку нужна была мать. Почти сразу родилась дочка, тяжело, но справлялись. Пристроилась к обеспеченному, шалава. Позавчера записку нашёл. Теперь один с ними двумя мыкаюсь. Знаешь, пока ты была моим стимулом, дела как-то спорились. Может если бы не мой тогдашний косяк, всё бы сложилось иначе. Ты бы не психанула той ночью, я бы не пошёл по наклонной и дети, которых мы этим утром привели в садик, были бы общими. Но нам этого наверняка уже не узнать, - с грустью улыбается он, доставая из кармана линялой ветровки такое же неказистое яблоко. - Будешь?

Спешно качаю головой, смаргивая непрошенные слёзы, - Нет, мой хороший, на этот раз не поведусь. Даже не надейся сыграть на жалости. - Пашка знает, на что давить, а я теперь знаю, какой он манипулятор, поэтому решительно отвожу взгляд в сторону, смачно проклиная свой дурацкий характер. Хотя в подкорке намертво успевают отпечататься и шрамы на осунувшемся лице, оставленные ударами Драгоша, и печать безысходности в льдистых глазах.