Книга Тонкий лед на глубине, страница 87 – Алексей Градов

Она была соучастницей. Она сжигала документы и лгала в глаза. Но она не была убийцей. Васина оказалась всего лишь разменной монетой в чужой грязной игре — напуганной, наивной девчонкой, которую старший коллега купил сказками о красивой жизни на материке. Шелест вырвал ее из пламени кухни, не позволил довести уничтожение улик до конца и дал ей шанс на процессуальное спасение через явку с повинной. Она выживет. И этот след останется с ней на всю жизнь как прививка от слепой доверчивости.

Рядом со спальной нишей Васиной тяжело и неподвижно сидел Илья Барышев.

Старый дизелист привалился спиной к дверному косяку, вытянув вперед тяжелые ноги в задубевших кирзовых сапогах. Его голова, замотанная грязной ветошью, бессильно склонилась к правому плечу. На лице механика, сквозь слои застарелого мазута и угольной копоти, проступала смертельная бледность массивной кровопотери. Но грудь Барышева мерно, тяжело вздымалась. Каждый выдох сопровождался глухим свистом в разорванных гарью легких, однако это было дыхание живого человека.

Механик не спал. Его мутные, воспаленные глаза были прикованы к растрескавшемуся стеклу иллюминатора. В левой руке он по-прежнему сжимал тяжелый рожковый ключ, словно ожидая команды снова идти в бой за свой растерзанный машинный зал.

Если бы Шелест опоздал в цоколь хотя бы на тридцать секунд, Барышев уже сгорел бы заживо в луже разлитой солярки, задохнувшись магниевым дымом от корабельной ракеты. Но он был здесь. Он дышал.

Напротив них, прижатый к чугунной трубе отопления, застыл Артем Седых.

Гидролог больше не произнес ни слова. Он сидел неподвижно, уткнувшись подбородком в край брошенного одеяла. Пластиковый замок стяжки глубоко врезался в его посиневшие запястья, остановив капиллярный кровоток, но Шелест знал анатомический предел: нейлон держал кости, не ломая лучевой нерв. В потухших, запавших глазах Седых больше не горела ярость. Там царила глухая, ледяная пустота человека, чья вселенная схлопнулась до размеров камеры предварительного заключения.

Шелест глубоко, бесшумно втянул носом промороженный воздух.

Никакой бойни не произошло. Гранитный форт устоял. Пятьсот тысяч рублей лежали во внутреннем кармане бушлата. Обгоревший акт с поддельной подписью был зафиксирован в протоколе. Орудие убийства — латунный груз батометра — лежало на сосновом столе рядом со складным ножом и синим лоскутом арктической термоткани.

Дело было раскрыто чисто. В условиях полного коллапса инфраструктуры, абсолютной тьмы и девятибалльного шторма закон не отступил ни на миллиметр.

И в этот момент морозную тишину острова разорвало.

Это не был звук трескающегося гранита. И не свист ветра, который окончательно сменил направление на северное и заметно сбавил обороты, сглаживая гребни волн.

Из глубины Ладожского озера, со стороны невидимого в тумане северо-западного фарватера, зародился новый звук.

Сначала он возник как едва уловимая сейсмическая вибрация. Пол кают-компании под ногами Шелеста мелко, непрерывно задрожал. С потолочных сводов сорвалась и упала на стол щепотка сухой известки.

Затем вибрация переросла в тяжелый, монотонный, низкочастотный гул. Басовая волна частотой около двадцати герц покатилась по каменному телу форта, отдаваясь в грудной клетке и висках. Это был не рокот дизеля — это был плотный, мощный, всеподавляющий рев авиационных нагнетателей и двух гигантских воздушных винтов изменяемого шага, дробящих морозный воздух с плотностью артиллерийской канонады.