Книга Камушки, страница 22 – Тамур Мал

— Здравствуй, Вера.

— Здравствуй, коль не шутишь.

— Спасибо, что пришла. Поговорить хотел.

— Говори, чем страждешь.

— Прощения просить хочу.

— За что же?

— За то, что взял тебя, приручил, а потом бросил…

— Обратно тянешь?

— Тебе и на новом месте неплохо, получше, чем у нас… Замуж зовёт?

— Зовёт!

— Пойдёшь?

— Пойду, ты ведь не зовёшь. Отпустишь?

— Давно отпустил — даже рад, что так всё получилось. Я ведь за этим и приехал.

— Неужели совесть замучила?

— И это имеется.

— А за аборт как расплачиваться будешь? — понизила голос девушка.

Гриша обхватил голову руками:

— Было?

— Было-было.

— Когда?

— Да ещё ты не уехал, раньше, только тебе не говорила, боялась чего-то, дура. Что бросишь, боялась, а ты и так бросил.

Гриша сидел молча, потом задумчиво произнёс:

— Говорят, грех это. Исповедаться надо. И тебе, и мне.

— В праведники собрался?

— Я серьёзно.

— Я тоже. Если решим венчаться с Максимом, то исповедаюсь, а нет — так нет. Ты же как хочешь. Если можешь, лучше денег дай. У него не прошу — не жена ещё, а квартиру снимаю, сил нет по общагам скитаться.

Гриша вышел, выгреб всю наличность, что имел, и принёс Вере. Та повеселела:

— Ладно, прощай, мой бывший любимый. Пусть и тебе подвернётся какая-нибудь краля, в которую ты втрескаешься так сильно, как я в тебя когда-то.

Наутро Гриша, проскрипев зубами всю ночь, побежал перед работой в ближайший храм. Там как раз шла исповедь, читали часы. Увидев священника у аналоя и совершенно не заметив очереди исповедующихся, он бросился прямо к нему и только цепким взглядом художника привычно запечатлел, что батюшка совсем юн — вряд ли старше его самого — и очень уж чёрен: чёрные, как смоль, волосы, чёрные брови, чёрная бородка и одет в чёрное. Словно боясь что-то забыть или утаить от ложного стыда, стал быстро рассказывать тому всё: и про аборт, и про Аделаиду, и про нетрезвую жизнь свою, полную небрежения к собственным душе и телу. Не перебивая, батюшка терпеливо выслушал духовного юнца, развращённого, но не развратного. Возможно, понял, что перед ним тот случай, когда из неверия и небытия душа воскресает для вечной жизни. В отличие от растущих в верующих семьях и при храме, у таких душ неверие является основой подсознания. Вера вызревает мучительно плодом осознанного, а ежедневная борьба того и другого становится уделом всего существования. Как мог укрепить подобную душу, да ещё с художественным мышлением, молодой батюшка? Он стал говорить о камушках. О цели жизни каждого человека: к ней надо идти и идти упорно, а все грехи на пути — это камушки на дороге, есть помельче, есть и покрупнее размером — иной обойдёшь, а на иной влезть надо, а потом спрыгнуть, да чтоб ноги не переломать, ну а сломаешь — всё равно ползти вперёд.

Отойдя от исповеди, Гриша удивился двум вещам: во-первых, как он не заметил довольно много людей, ждущих в сторонке своей очереди духовного очищения, а во-вторых, что образное выражение «камень с души свалился» имеет под собой почву — камень не камень, а тот ком, что стоял то в области груди, то в горле, а то где-то под рёбрами — ушёл. О том, что удивительно другое: то, что священник рискнул допустить его до причастия без предварительного говения и молитв, только лишь на пустой желудок (он и правда вчера вечером чаю с сухарями только поглодал, когда остальные пиво цедили), молодой человек опять же совсем не подумал, принял сие в порядок вещей.