Книга Камушки, страница 18 – Тамур Мал

Ноябрь вступил в свои права — темно, холодно, малоснежно. На смену ему пришёл декабрь: морозный, снежный, постный. Два месяца продержали Гришу в больнице. Лечили хорошо, грешно жаловаться. Через пять дней разрешили навещать, и первое время ежедневно кто-нибудь к нему приходил. Сперва Тимофей Макарович договорился об отдельной палате, но, когда Гриша стал лучше соображать, спросил: «Почему?» — и велел перевести себя в общую. Так же устроилось с визитами. Женщинам заявил, что нечего, мол, ко мне бегать, достаточно раз в неделю. Татьяна Андреевна стала приезжать по вторникам, чтоб не в постный день лакомым побаловать — у больных же послабление; Глаша после учёбы заезжала по четвергам и субботам, оправдываясь: «От училища недалеко»; а в воскресение после литургии — все вместе. Гриша стал немногословен, с Глашей порой и вовсе груб. От той приветливости, что отличала их осенние совместные поездки, не осталось и следа. Приходила к нему милиция снимать показания о нападении, но дело забуксовало. Допрашивали и Аделаиду Марковну, и её телохранителей. Последние запаниковали, но сама их приструнила: «Не трусьте — не заложит». Ссору скрыть не удалось — слишком много свидетелей засветилось, но дело житейское, а после перепалки Аделаида из гостиницы не выходила. Очевидцев драки не обнаружилось, сам потерпевший претензий ни к кому не имел — так дело и зависло.

Когда Глаша выпросилась по субботам на практику в первую городскую на хирургию, Гриша воскликнул: «Ещё чего! Ты что, уколы мне делать собираешься?» Девушка рассмеялась: «До уколов нас ещё не допускают. Буду учиться капельницы ставить, и по мелочам: утки выносить, инструменты стерилизовать, ну и клизмы…»

— Клизмы не надо, как-нибудь справлюсь, — язвил пациент. — А с капельницами, так и быть, тренируйся, сколь нужно…

Разговор первый

Гриша полулежит на больничной койке. У него опять кружится голова, и выйти в коридор не представляется возможным. Глаша сидит рядом и рассматривает наброски.

— А это кто?

— Это — Лёшка из детской палаты.

— Которому руку раздробило?

— Ну да, но он очень вертлявый — минуту смирно не посидит.

— А это Жень Женич?

— Он.

— Похож, даже тройной подбородок так же выпирает… Ух ты, а это с гинекологического?

— Спускался на первый этаж: они в очереди в буфет стояли — колоритная группочка. Ты матери говорила, что по субботам на хирургии дежуришь?

— Нет. Она думает, что на неврологии.

— Почему не скажешь?

— Думаю, ей не понравится… А это старшая медсестра?

— Угу. Ишь ты, всех угадала.

— А что тут угадывать — похожи ведь. Рисуй, Гриша, в сём твоё призвание, твой талант. Ты на другой работе затоскуешь.

— Не заработать живописью. Так, одно прозябание.

— Какой-то выход должен найтись, раз тебе Господь дар определил, то не просто так…

— Для начала нужно отсюда выкарабкаться. Ты матери скажи, чтобы мандарины принесла, их Лёшка очень любит, а его родители не больно балуют. Только не говори, для кого, а то килограммов пять привезёт. Штук десять достаточно.

Сосед по палате, вострый на язык, болтун и балагур с переломанными ногами, сперва всё приставал к Григорию: «О, невеста твоя идёт!» — на что тот отвечал: «Глупости говоришь, Иван. Посмотри на меня — каков я жених: лысый, тощий, всё тело в синяках, вместо живота — кровоподтёк, башка треснутая, тошнит да из стороны в сторону бросает (ещё нечто добавил, но мы сделаем вид, что не расслышали) — а тебе всё жених. Ведь сам видишь — девушка сердобольная, всех жалеет, а таких, как я да ты, больше всего. Будь мы с тобой здоровые и красивые — не взглянула б на нас». Сосед согласился, Глаша действительно со всеми обращалась с добротой и лаской, небрезгливо и улыбчиво, а ему, Ивану, даже папиросы приносила.