Книга Камушки, страница 10 – Тамур Мал

Хорошо, пусть будет так, но он всё же настаивает подарить им любую имеющуюся у него на данный момент работу, которая им приглянется. Гриша бросился выставлять перед ними пейзажи.

— Пусть Глаша решает, — уступила дочери право выбора Татьяна Андреевна.

Девушка прошлась вдоль выставочного ряда, заметила какую-то картину, чуть выступающую из оставленных в стороне подрамников.

— А там что? — холст её внимание привлек своим размером, большим предъявленных пейзажей.

— Это тебе не надо, — тут же решительно ответствовал Гриша.

— Извини, — покраснела Глаша.

Она выбрала пейзаж с их домом, и они ушли, оставив Гришу в мучительных чувствах. Он понимал, что все Лупелины видят гнусность того, что с ним происходит, но не презирают, терпят и, пожалуй, пока ещё любят. Лучше бы презирали, лучше бы выгнали — тогда уж никаких сомнений — обратно в N и… И что? Всё опять: та же квартира с теми же рожами (и своей в их числе), поиски заказов, работа по двадцать часов в сутки, случайные связи, попойки от усталости, потом пустота в кармане и в душе — привычный, но опостылевший замкнутый круг…

А Глаша вернулась к себе в комнату, повесила картину над письменным столом и заплакала, потом стала молиться долго-долго, что даже мама стучала в дверь, звала чай пить, а она не пошла, всё молилась до успокоительной тишины в уме и в сердце.

Не выдержав одиночества (с Аделаидой по воскресениям они не встречались, у неё планировался день фитнес-процедур: спортзал, бассейн, массаж, парикмахерская) и самоуничижения, вечером Гриша пришёл к Лупелиным пить чай. Татьяна Андреевна уговорила его отужинать с ними, и он не стал особо возражать. Сели за стол впятером: Макар Ильич спустился скоротать вечерок, хотя он не ужинал после шести вечера по причине слабости кишечника, да сам Тимофей Макарович всегда воскресные вечера проводил с семьёй; с ними тихо, тепло и уютно. Подали запечённое мясо с фасолью и пудинг — Любовь Дмитриевна удивительно вкусно готовила. Глаша сидела напротив Гриши и с внутренним расположением, впрочем, стараясь не смутить его показным вниманием, наблюдала, как он ест. Ей всегда приятно было созерцать, как едят мужчины, и особенно голодные, она находила в этом какую-то бытовую жизненную естественность; ей нравилось, что и как вкушает папа, дед, свояк Савелий и даже маленький Семён. Гриша заметно проголодался (мама в течение дня часто восклицала: «Ах, как же там наш, он ведь, пожалуй, не зайдёт и покушать, а навязываться нельзя!»), ел сосредоточенно, кратко отвечал на вопросы и сам ничего не рассказывал. К концу трапезы порозовел, сытость и тепло (у себя он не всегда даже топил) обволокли его домашним уютом, и сие Глаше казалось правильным. Разговор шёл неспешно, всё о мелочах: Тимофей Макарович рассказывал о своём новом свечном заводе, о том, что удалось добиться инвестиций — но сдержанно, без подробностей, Макар Ильич тревожился за обстановку в мире и смены в правительстве, Татьяна Андреевна передавала новости от дочерей, этапы болезни и выздоровления маленькой внучки, Глаша — о практике в больнице и о первом присутствии на операции. Гриша всё слушал и глупо (сам понимал, что глупо, но ничего не мог с собой поделать) улыбался. Когда стали пить чай, внезапно в комнату вошла Любовь Дмитриевна, несколько взволнованная.