Книга Уна, страница 30 – Тамара Михеева

Ралус ушел уже через день. Но, может, это был единственный раз, когда мое сердце не дернулось вслед за ним. У меня было столько дел! Оказывается, комната, в которой я жила, была раньше комнатой моей мамы! И в углу стоял сундук, набитый ее вещами. Там были платья («Чуть-чуть подошьем, и они тоже будут тебе впору»), передники с большими карманами («Она так любила собирать разные сокровища на берегу! Я специально шила ей такие передники»), теплый полосатый шарф («Она не очень-то любила вязать, вот только один шарф и успела…»), три толстые книжки («Зато читать могла все дни напролет, бывало, зову ее, зову…»), много разных непонятных мелочей («Рука не поднялась выбросить, а ты посмотри, может, тебе и пригодится»). Я всматривалась, вслушивалась в эти вещи, вдыхала их запах, я хотела прочитать по ним ее, мою маму. Но почему-то мне и в голову не приходило начать расспрашивать о ней у Книты. А еще я боялась, что она снова будет плакать. Я не видела никого, кто бы так много плакал.

Однажды я сидела в своей комнате, листала мамину книжку, и ко мне зашла Сольта. Она посмотрела на распахнутый сундук и сказала:

— Тебе, наверное, хочется побольше узнать о своей маме?

Я кивнула.

— Я ее не помню, – вздохнула Сольта, усаживаясь рядом. – Я была слишком маленькой, когда она умерла. У нас тогда была кондитерская, небольшая, но уютная, ее вот я помню. Папа ходил на лодке до Зеленой Земли, доставал там кофе, мама его варила, и по утрам у нас всегда было много народу. Но все равно кондитерскую пришлось закрыть, мы едва сводили концы с концами, очень трудно было доставать кофе, да и вообще хоть что-то, чтобы печь пирожные. Твоя мама жила с нами, помогала… Знаешь, мама отправит письмо бабушке Пате, она приплывет и все-все тебе расскажет.

— Откуда приплывет?

— Она живет на Птичке. Сейчас лодки не могут добраться туда, очень штормит, но как только хребет зимы сломается, море успокоится, и кто-нибудь да поплывет туда. Она сразу приплывет, как узнает о тебе. А мама что тебе рассказала?

— Ничего, – прошептала я. У меня есть бабушка! Интересно, какая она? Как Диланта или как Элоис?

— Ты не спрашивала?

Я ответила не сразу. Так просто тут не ответишь.

— Она все время плачет, – так и не подобрав слов, бухнула я.

Сольта вздохнула:

— Это из-за папы с Эльмаром.

У Сольты тоже намокли глаза. Но она вскочила и сказала своим легким голосом:

— Пойдем, я покажу тебе Патангу. Только надень этот свой парик. Возьмем Иду? – И, не дожидаясь моего согласия, крикнула: – Ида! Мы идем смотреть остров!

— Я с вами! – откликнулась Ида.

И мы пошли смотреть Патангу.

Мою бабушку, маму Книты и моей мамы, звали Пата. Она приехала с Птички, как только успокоились зимние шторма, и привезла целую головку белого сыра и огромный мешок, набитый серой шерстью. Оказывается, на Птичке растет много желтой травы. Больше там ничего не растет, да и трава эта ни на что не годна, только на корм козам и чтобы плести из нее коврики. Зато коз на Птичке много! Вот бабушка и привезла их шерсть, а еще – два веретена.

— Я все время пряду, когда есть минутка, – сказала она мне. А потом притянула к себе мою голову и поцеловала в макушку.

Она не была похожа ни на Диланту, ни на Элоис, и вообще ни на кого. Она не плакала. У нее были такие же светлые глаза, как у меня. Будто теплый лед, готовый вот-вот стать водой. У нее были большие руки с широкими ладонями и длинными пальцами. У нее были седые волосы. И спокойный голос. Она потрепала Книту по плечу, расцеловала девочек и сказала: