Книга Не молчи, страница 46 – Иман Кальби

Потом она захлопывала перед лицом Полины дверь и заставляла сидеть в комнате часами. А Поля сначала давилась в своем отчаянии несправедливости, искренне не понимая, как это мама не видит, что от этого самого «папы» помощь минимальна, что все на своем горбу тянет мать, а он лишь делает вид. А потом отчаяние сменилось апатией. Она больше ничего и никому не хотела доказывать. Полине нравилось сидеть взаперти. Нравилось не видеть и не слышать их. Наверное, с тех пор она и полюбила читать книги. В них находила то, чего не видела в реальности. Сказки, чудеса и приключения, а когда стала постарше перешла и на романы о любви.

С детства была мечтательницей, жизнерадостной и улыбчивой. Ей нравилось быть собой, а не той, кем бы хотела видеть её мать. Поле нравилось рисовать, и делать своим куклам макияж. Иногда и себе. Она разрисовывала лицо, надевала какое-нибудь из красивых платьев мамы, в ход также шли туфли на десяток размеров больше. А потом дефилировала перед зеркалом, словно манекенщица, которых видела по телевизору. Старалась делать это как можно дискретно, чтобы никто не узнал, но раз отчим все-таки ее поймал, завалившись домой пораньше.

— Это что еще такое? – заскользили его противные, въедливые глаза по оголенным ногам девочки, – ты что тут учинила? Я тебя спрашиваю! Что разукрасилась, как шалава?!

Полина дернулась от его слов, как от удара током. Быстро сбежала в ванную, долго-долго терла лицо и мылась, словно бы смывая с себя грязь. А ей и правда казалось, что на ней грязь – от того его взгляда, неправильного, совсем неправильного… Так не смотрят папы.

Выскочила из ванной только после того, как приоткрыла дверь и убедилась, что никого в коридоре нет. Заперлась в своей комнате и по привычке долго-долго сидела, смотря в темнеющую по мере того, как вечерело, пустоту.

А вечером пришла мать. Они с «отцом» сначала долго о чем-то говорили, а потом Людмила все-таки зашла в комнату к дочери. Та уже спала. Вернее, делала вид, что спит. Женщина почему-то сразу поняла, что дочь имитирует сон, а может быть, ей просто было все равно и церемониться с ее отдыхом она не собиралась…

— Мы поговорили с папой и решили, что тебе лучше перейти в интернат, Полина, – сказала она сухим, словно бы полым голосом.

— Вы хотите сдать меня в детский дом? – спросила и почувствовала, как слезы подступают комом.

— Нет, что ты, дочь! Интернат- это школа! Еще и хорошая, элитная. Я тебя куда попало не отдам, ты же знаешь… Там и танцы, и музыка, и пение, и языки. На самом деле, уже не первый месяц об этом с ним говорим. Я много работаю, бабушка старая, некому заниматься твоим воспитанием, а папа слишком сильно переживает за твое неподобающее поведение… Так что интернат- самый правильный вариант, дорогая. Уверяю, тебе понравится. Там не только девочки будут, но и мальчики, правда, в разных потоках. Огромный компаунд на природе, рай для подростков. В твои годы я бы только и мечтала о таком.

Полина слушала мать и холодела он понимания того, что о том, чтобы избавиться от нее и, наконец, зажить «нормальной» жизнью, они с ним решили не сегодня и не вчера. Этот план существовал давно.

— Хорошо, м…– замялась Полина на полуслове, так и не выговорив «мама». Оно застряло у нее в щиплющем горле. И даже про себя девочка могла теперь называть Людмилу только «матерью». Мягкое «мама» ушло навсегда, как и все последние детские иллюзии.