Книга Взломщик устриц, страница 42 – Жаки Дюран

— Почему ты не говорил мне правду?

Ты вздыхаешь, ищешь в кармане пачку сигарет. Закуриваешь и шепчешь слова… Я и сейчас не могу поверить, что ты это сказал:

— Прости меня.

Я хожу взад и вперед у могилы. Взять бы мотоцикл да прямо на могилы с памятниками. Я оборачиваюсь. Ты жалок, сгорблен, совсем старик.

— А моя… А Элен как же?

— Элен… — Ты снова вздыхаешь. — Элен — это Элен.

— Она-то хоть не умерла?

— Нет.

1

— Тебе отец про мою настоящую мать рассказывал?

Кажется, этот вопрос совершенно не удивляет Габи:

— Никогда.

— А с Элен ты был знаком?

— Так себе. Знаешь, твой отец всегда был жутко занят, так что мы с ними редко виделись, с вами всеми вообще редко виделись.

Габи посматривает на меня, крутя сигарету, как будто хочет сказать: «Давай спроси еще что-нибудь».

— А какой была Элен?

— Красивой. Очень. С огоньком, как говорится. Учительница французского и литературы, представь себе. Но перед нами никогда не выпендривалась. И к тому же обожала твоего отца.

— А меня?

Габи молчит, собирается с мыслями:

— Она тебе была как мать.

— Почему тогда она ушла?

— Никто не знает. Кроме твоего отца.

— Почему он никогда ничего мне не рассказывал?

— Потому что люди вообще скрытные. Обычно. Знаю только, что, перед тем как уйти, она твоему отцу сказала, что «он больше никогда о ней не услышит».

Я резко поднимаюсь. Изо всех сил бьюсь головой о дуб. Впиваюсь ногтями в его кору так, что выступает кровь. Оборачиваюсь, иду за ножом. Я хочу вскрыть себе вены, подрезать, как куриные ноги. Я вспоминаю о букете роз на мраморной плите, о волосах моей мамы — Элен, — о том, как она обнимала меня, когда я приходил утром к ней в комнату. Вспоминаю, как ночью падающий с ног от усталости отец убирает на кухне. Я хочу умереть. Габи отнимает у меня нож. Я поднимаю камень и рассекаю себе бровь. Течет кровь. Я ничего не вижу, красная вязкая жидкость попадает в рот. Габи сбивает меня с ног. Он видел, как из горячего танка спасались люди, как безмолвно умирали солдаты, держась за вспоротый штыком живот, он видел их больными, видел их серые лица, когда они днями мерзли в стоящей колом гимнастерке. Он видел кровь всех цветов — ярко-красную, черную, гранатовую, когда она стекала на снег по ружью и сапогам. И этот человек, видевший всё, усадил меня, обнял за плечи и вытащил носовой платок, чтобы вытереть мне лоб. Я плачу. Он накрывает ладонью мою руку. Его ладонь теплая и шершавая.

— В чем ты виноват, сынок? Не думаешь, что на твою долю и так много чего выпало?

Я пожимаю плечами.

— Ты же не дурак. Не безрукий. Ну, кроме техники. — Он смеется. — Скоро аттестат получишь. У тебя вся жизнь впереди. И, поверь, она очень быстро проходит. Не проживи ее зря, делай то, что хочешь, а не то, что хотят другие. Просто с отцом надо полегче. Знаешь, ему ведь тоже непросто пришлось. Мы не шиковали. Кстати, ты умеешь варить яйца в мешочек?

Конечно, я умею варить яйца в мешочек.

После случившегося я о матери больше не говорю. Мне стало легче. У Габи с Марией я готовлюсь к выпускным экзаменам. Мария будит меня в пять тридцать, нежно проведя рукой по щеке:

— Вставай, волчонок.

Я слышу, как она идет на кухню. Хотя на дворе май, утром довольно прохладно. Она зажигает огонь. Ставит чайник. Я открываю глаза, ворочаюсь. Подсчитываю — до экзаменов еще четыре недели. Именно Габи пришла в голову мысль, чтобы я готовился у них. До этого мы с тобой сходили на кладбище.