Книга Взломщик устриц, страница 10 – Жаки Дюран

— Что это ты делаешь? — спрашивает она.

— А ты как думаешь?

Мама снова надевает очки и хмуро на тебя смотрит. Ты настаиваешь, обнимаешь ее за шею. Она встряхивает головой, чтобы освободиться. Ты мягко и смущенно улыбаешься:

— Сегодня воскресенье.

— И что? — Голос мамы сух.

Мне не нравится это ее «и что». Она переворачивает страницу и снова принимается читать. Ты поднимаешься с кровати и чуть вздыхаешь:

— И ничего.

Возвращаешься на кухню. Мне тоже кажется, что я в этой комнате лишний.

6

Еще не так давно, когда ты снимал с мамы очки и придвигался к ее губам, она весело отворачивалась. Хотела потянуть время: «А давай сигаретку выкурим?» Ты брал с прикроватной тумбочки пачку «Житана» и говорил мне: «Иди поиграй к себе в комнату, малыш». Я слушался, как настоящий солдат, и ты закрывал за мною дверь.

Еще не так давно мы были счастливы. Каждое лето вы с Люлю разводили на заднем дворе ресторана костер и готовили огромную паэлью. Не просто так, а с целой горой риса, мидий, кальмаров, чоризо, кроличьих и куриных тушек. Все это тушилось на огне, которому Люсьен не давал потухнуть. Мне разрешали подбросить в костер несколько веточек. На кухне есть фотография, где мне три года и я сижу в казане для паэльи, а вы с Люлю держите его за ручки. Мама такие шутки не любила. Как-то она ужасно раскричалась потому, что ты позвал ее на кухню и открыл крышку большой кастрюли, в которой спрятал меня.

Мама каждое воскресенье просила тебя просто заказать что-нибудь, но ты постоянно ставил на кровать этот огромный казан для паэльи. «Это наш пикник», — смеялся ты, раскладывая устрицы, салат с апельсинами и теплую бриошь. Нам было запрещено самим себя обслуживать. Тарелки нам наполнял ты. Для мамы — выложенные в форме звезды устрицы и черный хлеб с маслом, для меня — бриошь со слоем растопленного шоколада и шантильи. Вот такой каждое воскресенье ты нам цирк устраивал. Делал вид, что что-то забыл, и скакал вниз по лестнице. Мама мне подмигивала и подносила крупную устрицу ко рту. Я по чуть-чуть слизывал шантильи, чтобы растянуть удовольствие подольше. Мы слышали, как ты несешься обратно, звук твоих шагов был каким-то особенно радостным. Ты появлялся с фужером шампанского и с синей вазой в руках, а в ней — пара веточек цветущей форзиции. Мама улыбалась, качая головой. Ты шептал:

— Моей принцессе. — А иногда еще тише добавлял: — Моей чертовой буржуинке.

Мама хмурилась:

— Замолчи!

Я всегда буду помнить, какими вы были на этих «воскресных пикниках». Мама сидит при параде на кровати, смакует шампанское и ест устрицы. На тебе — фартук, на коленях — большая чашка кофе, ты откинулся на подушку. Ешь дольку апельсина, а потом закуриваешь сигарету. Мне кажется, я никогда не видел, чтобы ты ел именно за столом. И вообще, можно ли называть это «едой», ты ведь просто подбирал мякишем остатки мясной подливки из кастрюли или срезал ножом остатки сыра с корки. Летом ты мог съесть помидор с солью, а зимой — пару листиков садового цикория, макнув их в горчичное масло.

Иногда после работы Люсьен готовил вам обоим омлет с зеленым луком, и вы доедали оставшийся кусок пирога. Вы ведь и в Алжире вместе ели ячменный хлеб, окуная его в оливковое масло, или перекусывали горстью миндальных орехов, предпочитая такую пищу той, что готовили на армейской кухне или выдавали сухим пайком. Когда мама тебе говорила, что ты плохо питаешься, ты отвечал, мол, «привык есть на бегу», что все повара так делают и что тебе нравится готовить не для себя, а для других.