Книга Бруклинские ведьмы, страница 38 – Мэдди Доусон

Я говорю Хаунди, что мы назовем это отвальной Бликс. Он не особенно задумывается над концепцией принятия смерти, но бог мой, вечеринки-то он любит, я слишком хорошо его знаю: он думает, что после вечеринки, особенно если она выйдет веселой, я, возможно, начну отвечать на письма из онкологического центра, в которых меня уговаривают приступить к реализации нашего «плана лечения».

— Как знать? Может, после своих медицинских вузов они все-таки чему-то научились и сумеют тебя вылечить, — говорит он.

Ах, дорогой, чудесный Хаунди с его красным грубым лицом, белой бородой и раскосыми голубыми глазами, мутноватыми после стольких лет, проведенных в работе под палящим солнцем без защитных очков. Я всегда говорила ему, что у него душа поэта, а еще и морская душа, что несомненно. Он всегда был ловцом омаров, который теперь пересажен на городскую почву; он топчет ее и ведет себя так, будто земля — это вынужденный компромисс. Ну кто в здравом уме мог бы предположить, что я стану женщиной ловца омаров и буду ходить с ним на лодке между Бронксом и Лонг-Айлендом, ставя сети! Однако так и вышло.

— Нет, — не соглашаюсь я. — Доктора отрежут от меня кусок, а мне нужны все мои куски.

— Кусок с раком тебе не нужен, — говорит он. — Не думаю, что он может тебе пригодиться.

Я лишь улыбаюсь, потому что Хаунди не знает того, что известно мне: как бы глупо это ни прозвучало, иногда тебе приходится жить бок о бок с чем-то нежелательным, вроде рака, и делать так, чтобы это помогло тебе прочувствовать жизнь глубже, чем когда-либо раньше. Если бы мы все жили вечно, говорю я ему, жизнь не имела бы никакого смысла. Почему бы тогда не принять неизбежное, не приготовиться к нему, не полюбить его?

— Кому нужен смысл, когда у нас есть эта жизнь? — спрашивает Хаунди. Он протягивает руку и обводит ею все вокруг: наш дом, осколки пронзительно голубого неба, виднеющегося между крыш, парк через дорогу, где, раскачиваясь на качелях, кричат от восторга дети, и море, которое раскинулось в нескольких милях отсюда и которое он, по его собственному утверждению, может слышать.

Но он не знает. Я не собираюсь слишком уж надолго задерживаться в теле и сейчас нахожусь на том этапе, когда смысл — это для меня всё.

Ночью, свернувшись рядом со мной, он шепчет:

— Бликс, я не хочу, чтобы ты умерла.

На самом деле мне нечего на это сказать. Поэтому я просто тянусь через необъятные просторы одеяла и касаюсь Хаунди.

Его руки — словно большие теплые перчатки, и при этом форма у них утонченная, как у звезд. Хаунди сделан из звездной пыли, это точно.

— Ну как ты? — через два дня спрашивает меня по телефону Сильви.

Я, безработная и нелюбимая, лежу в данный момент под одеялом, читаю старый журнал «Пипл» и ем из баночки готовый магазинный пудинг, — вот как я.

А еще я чуть-чуть очарована пылинками. Знаю-знаю. Они фантастические. Но на самом деле они даже больше, чем просто фантастические. Эти пылинки могли бы многое нам порассказать про нас самих. Если надолго замереть в неподвижности, они перестают падать, но стоит лишь шевельнуться, махнуть рукой в воздухе или пошевелить под одеялом ногой, они снова взвихрятся вокруг, будто звездочки. Словно целые вселенные. Они заставляют задуматься — а вдруг наш мир, вся наша Солнечная система умещается в чьей-то пылинке? Что, если мы настолько незначительны?