Книга Бруклинские ведьмы, страница 104 – Мэдди Доусон

— Нет. Прекрати, пожалуйста. Сам себя позоришь.

— Боже мой, так это парень, которого ты бросила, чтобы начать встречаться с тем, который бросил тебя? Это он, да? Ты вернулась к нему?

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что мне любопытно. И потому что мне на тебя не наплевать. Я поступил с тобой ужасно, меня мучило чувство вины, поэтому я рад видеть, что с тобой все хорошо. Вот так. А еще… еще я, может быть, немного ревную. Ты пришла в себя так, я бы сказал… стремительно.

— А ты, наверно, считаешь, что я до сих пор должна по тебе сохнуть.

— Было бы очень мило, если бы ты пострадала хотя бы полгода. Думаю, двухлетние отношения стоят шестимесячных страданий.

— Ха!

Он смотрит на меня так, словно увидел впервые. Я отпиваю глоток пива, которое он мне вручает, а затем сообщаю, что собираюсь повидаться с Джессикой, и после этого он вспоминает, что мы так и не сходили тогда в бургер-бар, так почему бы не сделать это сейчас, — и правда в том, что я действительно немного проголодалась, к тому же хорошей причины для отказа у меня нет, так что мы идем туда. Мне хочется спросить его, когда он съедет, раз уж выяснилось, что дома Бликс ему не видеть. Очевидно же, именно это он и планирует. Но вместо этого разговор крутится вокруг Уиппла, Африки, музицирования и что на самом деле представляет собой жизнь в Бруклине — поэтому мне так и не удается задать свой вопрос.

О’кей, возможно, я очень поверхностный человек, но все мои нервные окончания со мной вместе вроде как забыли, каково это — идти по улице с настолько красивым мужчиной, что все останавливаются и глазеют на него. Это ужасно несправедливо. Неужели на его внешности так благотворно сказалось расставание со мной и поездка в Африку? И раз уж на то пошло, в каком возрасте подобные взгляды перестанут иметь для меня значение?

Ну а пока мы все — я, мои нервные окончания и Ноа — смеемся и болтаем, и Ноа правит бал, рассказывая свои замечательные истории и внося оживление в наш вечер. И то и дело его глаза встречаются с моими, он улыбается, а мне приходится призывать на помощь весь здравый смысл и все силы, которые только у меня есть, и я говорю себе: «Не сейчас».

Потом мы идем домой, Ноа улыбается, берет меня за руку, смеется над посетителями бара, и вообще он настолько обходителен и очарователен, насколько вообще на это способен, а я старательно и крепко держу себя в руках. Я твержу себе в ритме собственных шагов: «Не сейчас. Не сейчас. Не сейчас.».

И потом, одиноко лежа в темноте, я решаю: завтра непременно скажу ему о том, что он должен уйти.

На следующее утро я просыпаюсь от стука в дверь моей спальни.

— Пожалуйста, уходи, — прошу я из-под горы подушек и одеял.

— Нехорошо так обращаться с человеком, который принес тебе завтрак.

— Спасибо, конечно, но я не завтракаю.

— Как? Это же главная трапеза дня, — говорит Ноа. — К тому же я приготовил свое фирменное блюдо — немецкие блинчики. — Он толчком открывает дверь. — Ладно тебе, я тебя знаю и не куплюсь на предположение, что ты не захочешь хотя бы два кусочка превосходного немецкого блинчика. Ты только посмотри!

Когда мы жили вместе, немецкие блинчики были его специализацией. Он стряпал их толстенькими, дивными, с сахарной пудрой. Неодолимое искушение. И вот он приносит их мне на подносе вместе с чашкой кофе, беконом, свернутой салфеткой. Он парень богатенький, сын женщины, которая умеет готовить хворост, так что обставить все красиво для него не проблема.