Книга Магия найденных вещей, страница 52 – Мэдди Доусон

Однажды летом, когда нам было по восемь лет, в поле за домом мы устроили соревнование, кто дальше всех пройдется колесом, и мама в нем победила. Потом мы играли в нашу особую игру: падали друг на друга, смеялись, толкались, кричали, и мне еще никогда в жизни не было так весело. Я чуть не описалась от смеха. Только Хендрикс не стал играть. Он сидел на земле и просто смотрел на нас, подпирая подбородок рукой.

А уже вечером, когда мы легли спать, он сказал:

— Думаешь, это нормально, что мама кувыркается в поле и играет с нами?

— А почему ты спросил?

— Потому что… потому что она вроде как ненастоящая мама, – ответил Хендрикс. – Другие мамы такого не делают.

— Ты совсем глупый? – воскликнула я. – Наша мама тем и хороша. Она умеет веселиться и устраивать настоящие приключения. И она не беспокоится по пустякам.

— Лучше бы она беспокоилась чуточку больше, – тихо проговорил Хендрикс. – Я посадил занозу в ногу, а она сказала, что заноза выйдет сама.

— И она вышла?

— Нет. Я взял ножик и выковырял ее.

— Но это же хорошо, Хендрикс. Хорошо, когда человек может сам о себе позаботиться.

— Фронси, мне восемь лет. Я не должен самостоятельно выковыривать занозы. Когда мы здесь, у нас как будто вовсе нет мамы.

Уже тогда мы разделились на сторону мамы и сторону Мэгги. Если бы это были спортивные команды, мы с Хендриксом встали бы по разные стороны поля, и я бы плела веночки из клевера и махала брату издалека.

Когда мы возвращались от мамы в Нью-Гемпшир, нас сразу же засыпали вопросами: «Что вы делали? Кто еще живет в мамином доме? Что вы там ели? За вами все время присматривали? Точно все время? Мама нормально себя вела или делала что-то странное?»

Я заставила Хендрикса пообещать, что он никому не расскажет, как съел пирожное с начинкой из веселящего порошка. Мне пришлось заплатить ему пятьдесят центов, и я целый месяц собирала яйца в курятнике вместо него, но оно того стоило. Он сдержал слово и не проболтался.

И вот что забавно: после первого шквала вопросов папа и Мэгги больше не вспоминали о маме. До следующего лета о ней вообще не говорили.

На Рождество и на наш день рождения она присылала коробки, наполненные странными мелочами: кусочками лент, нотами для укулеле, перьями, пуговицами, страничками, вырванными из календаря, квадратными лоскутками, вырезанными из старых джинсов. Мэгги качала головой и выбрасывала все это в мусорное ведро, потому что, по ее словам, коробки пахли так, как пахнет от хиппи.

Я однажды подслушала, как она говорила папе:

— Роберт, я тебе говорю, с ней все уже совсем плохо. Зачем она присылает им всякий мусор? Осколки стекла! Дети могут пораниться.

Но я знала: это не мусор. Все, что присылала нам мама, было для нее значимым и прекрасным. Это было напоминанием о том, что мы делали вместе: о дарах природы, которые мы собирали, о песнях, которые мы играли на укулеле, о джинсах, которые мы украшали вышивкой. Я знала, что мама шлет мне свою любовь, как умеет и как ей кажется правильным. Я тайком пробиралась к мусорному баку, собирала мамины подарки, выброшенные Мэгги, складывала их в коробку и прятала у себя под кроватью. А по ночам садилась на пол, открывала эту коробку, наклонялась над ней и просто вдыхала мамин запах.

Я больше не разговаривала с ней через втулку от туалетной бумаги, потому что уже поняла, что это глупо, но я писала ей письма. Сообщала ей, что храню все, что она присылает, и что в школе на рисовании я сделала аппликацию из перьев и пуговиц. Эти письма я держала в коробке с мамиными подарками, потому что не знала ее адреса и понимала, что папа никогда не отправит их, если его попросить.