Книга Жестокие чувства, страница 75 – Агата Лав

Я делаю шаг назад и захлопываю дверь прямо перед его лицом. С гулким стуком. Возвращаюсь к кровати, сажусь на край, потом ложусь. Я прижимаю подушку к голове, словно это заглушит все. И шум за стеной, и голоса в моей голове, и образ Германа, который все равно не уходит, даже если его нет рядом.

Я жду, что он скоро это исправит и войдет следом. Это в его характере. Но проходит несколько минут, и становится ясно, что он не посягает на мое одиночество. Я решаю, что это отличный момент, чтобы все-таки уснуть. Это удается не сразу, но зато я просыпаюсь ближе к восьми утра. Я выхожу из комнаты, мой взгляд моментально падает на кресло, которое кто-то придвинул к стенке рядом с дверью. На нем лежат смятая рубашка и маленькая подушка, которую как будто взяли из салона машины.

— Третьяков спал здесь, – рядом раздается знакомый голос.

Я поднимаю глаза и вижу Барковского, который стоит у окна.

— Доброе утро, – добавляет он.

— Доброе. Тебя Герман прислал?

— Да, он сказал, что тебе не по себе здесь.

— Вчера это не помешало ему уехать…

— Вчера мне тоже нужно было уехать.

Барковский делает шаг в мою сторону, и я замечаю, что он до сих пор прихрамывает. Хотя разве могло быть иначе?

— Тебе нашли врача? – спрашиваю его. – Тебе сперва досталось от людей Германа, а потом от парней Лебедева.

— Не худший месяц в моей жизни, – Бабушка усмехается.

Прям в той же манере, что и Герман прошлой ночью, и мне хочется зажмуриться и то ли выругаться, то ли застонать в голос.

Неисправимые, непробиваемые…

— Пойдешь в душ? – спрашивает Барковский. – Я посторожу.

— Мы же оба знаем, что достаточно приказа Германа. Никто и близко ко мне не подойдет.

— Но ты же нервничаешь, – Барковский умеет говорить удивительно мягким голосом, но при этом рядом с ним ни на секунду не забываешь, что разговариваешь с сильным мужиком. – Тут и правда так себе условия, не самое приятное место.

— Мне из-за другого тошно.

Я откидываюсь на стенку и собираю пальцы в жесткий замок.

— Он сперва сам отдал меня Лебедеву, а потом вырвал у него силой. Где тут логика, Антон?

— Ты сперва стерла ему память, а потом отказалась уезжать из его дома. Я ведь предлагал сделать это до того, как к нему вернулись воспоминания.

Он говорит это без укора.

Он даже звучит как старший брат. Немного устало и снисходительно, но с теплотой.

— Это другое…

— Думаешь? – Барковский вытягивает ладонь и смотрит на наручные часы.

— Хочешь сказать, я так и не научилась жить без него? Что на самом деле все это время ждала, когда он вернется и исправит мою ошибку?

— У тебя стресс…

— Антон!

— Что я хотел сказать, я уже говорил. Вы стоите друг друга, Алина.

— Идеальная пара, другими словами?

— Да, – он кивает с уверенностью. – Я тебе скажу еще одну вещь. Ты знаешь, я раньше работал в структурах. Парни из спецназа быстро женятся, потому что нужна та самая, которая будет ждать, встречать дома, создавать это ощущение дома… Да, у нас тут другие порядки. Но это похоже. Та самая удерживает у края. Это роскошь, Алина. Ценнее этого ничего нет.

Я перевожу взгляд на одежду, которую сама не заметила, когда обронила. Я поднимаю ее с пола, а мысли крутятся вокруг слов Антона. Он больше ничего не добавляет, и я решаю не задерживать его больше положенного. Я все-таки ухожу в душевую, которая все так же кажется мне неуютной. Хотя тут явно попробовали исправить ситуацию. Я замечаю, что окно, у которого в прошлый раз стоял Герман, заклеили зеленой полупрозрачной пленкой. Так спокойнее раздеваться. А в кабинке заменили кран и постелили толстый резиновый коврик, который закрыл весь старенький кафель. Рядом валяется этикетка, и на ней написана цена и обозначение турецкой лиры.