Книга Жестокие чувства, страница 62 – Агата Лав

Барковский молчит, когда я сажусь в машину. Я устраиваюсь сзади и сразу отворачиваюсь к окну. Бабушка молчит. Он слишком хорошо воспитан, чтобы в такой ситуации произнести даже стандартное «добрый вечер». И он до жестокого проницательный, так что я уже давно свыклась с мыслью, что он умеет видеть людей насквозь. А я даже не пытаюсь скрыть, что нахожусь в плохом настроении.

Мы выезжаем из подземного паркинга, и вскоре за черным тонированным стеклом начинает проплывать ночной город. Как в замедленной съемке. Мокрый асфальт блестит под фонарями, неоновые вывески мигают лениво, а машины проносятся мимо одна за другой, оставляя за собой дымчатые следы фар, будто мазки кисти на размокшем холсте.

Я смотрю на все это и не чувствую ничего. Или, может быть, чувствую слишком много – настолько, что внутри образовалась пустота. Грусть растекается по телу медленно, как ртуть, не причиняя боли, но заполняя собой все. Хочется выдохнуть… глубоко, с оттяжкой. Сбросить с себя груз, которого никто не видит, но который утяжеляет каждый вдох.

Я снова смотрю в окно. На перекрестке стоит мужчина с зонтом, его лицо скрыто, но он выглядит так же одиноко, как и я. Девочка в капюшоне перебегает дорогу, цепляя подошвой лужу, и от этого рождается водяной орнамент, такой красивый и такой мимолетный. Все вокруг будто подчеркивает, что все хрупко. Миг, и все исчезнет.

Я перевожу взгляд на Барковского. Его профиль четко вырезан холодным светом фар встречных машин. Он сосредоточен, как обычно.

— Ты когда-нибудь бросишь эту работу? – спрашиваю его, не обдумывая свои слова.

Его внимательный взгляд устремляется к зеркалу заднего вида. Он коротко смотрит на меня, а на его лице мелькает новая эмоция, которую я не в силах разгадать.

— Водителя? – уточняет он.

— Водителя, охранника, правой руки Третьякова.

— Ты слишком меня переоцениваешь, – Барковский коротко усмехается.

— Да? А я думала, что ты первый человек в его команде, коль он доверил меня именно тебе.

Я изображаю легкую обиду. Мол, значит, мой статус не так велик, если мою безопасность обеспечивает обычный охранник. Барковский считывает это, и тут ему нечем крыть. Может, он не имеет решающего голоса в вопросах бизнеса, но Герман доверяет ему как никому.

— Так что насчет работы? – я напоминаю свой первый вопрос. – Из этих дел вообще возможно выйти?

— Если есть желание, – Барковский пожимает плечами.

— У тебя его нет?

— Я в молодости недолго занимался боксом, но успел пропустить пару ударов в голову.

— Смешно. И знаешь, что еще забавно? Герман сегодня сказал, что я тоже отшучиваюсь, когда не хочу отвечать на серьезный вопрос.

— Я просто не знаю, что ответить, Алина. Есть ли у меня желание выйти? Иногда появляется, но чаще… чаще меня все устраивает.

— А страх? Тебе не страшно?

Барковский берет паузу.

Словно пытается понять, что на меня нашло и к чему вообще этот разговор.

— Я все равно не умею жить по-другому, – произносит он.

«И Герман не умеет», – произношу шепотом.

Или все-таки слишком громко для тонкого слуха Барковского.

Но он в любом случае делает вид, что ничего не расслышал.

А я снова оборачиваюсь к окну и утыкаюсь лбом в его холодную поверхность.

Сегодняшние слова Германа задели за живое. Мы как будто ступили на новую ступеньку искренности. Я даже оказалась не готова… У Германа все-таки есть сердце? И в нем пульсирует настоящая кровь, а не похоть? Я для себя решила, что Третьяков из тех мужчин, что закроют собственным телом от пуль, но не произнесут ни одного слова, которое можно прочитать как уязвимость. А сегодня он произнес так много и успел подобрать ключик ко мне. Еще чуть – и он распахнет мою душу нараспашку.