Книга Милость богов, страница 148 – Джеймс С. А. Кори

— У меня и вправду есть дело, – сказала она. – Пожалуй, нам…

Он снова поцеловал ее. В губы. Потом не в губы, и снова в губы. Она задохнулась, вздрогнула и ласково отстранила его.

— Так ты дела не сделаешь.

— Верно, – согласился он.

Оба оделись. Рикар вздохнул – в комнате не было душа. Может, в следующий раз стоит перебраться к нему. После можно посидеть у окна, полюбоваться небесами.

Когда Рикар собрался уходить, Джеллит и Меррил сидели на кухне. Оба сделали вид, что не заметили его, но в этом не было холодности. В мире, где все на виду, этикет заменяет тайну личной жизни.

Дорога между помещениями двух групп сделалась привычной, как аллея в своем саду. Широкая площадь с низкими потолками – здесь собирались, в разнообразных сочетаниях, более или менее летучие инопланетяне. Длинный, залитый красным светом коридор с ответвлениями, пахнущими грибами и торфом. Знакомая эстакада. Изогнутые коридоры, огибающие собор и лабораторные ниши, в двух из которых они теперь были хозяевами или, по крайней мере, работниками.

Рикар шел и поражался тому, как ему хорошо. Словно мир временно перестал давить на него. Он проголодался. Он был доволен. Примерно так он мог бы себя чувствовать, сидя в уличном кафе у Даянской академии и любуясь небесным сиянием.

Откровение, явившееся его глазам, представлялось очевидным. Даже в тюрьме люди заводят связи, влюбляются. Даже в тюрьме может встретиться нежданная красота. Жизнь в плену остается жизнью. Если – или пока – его не запрут в одиночку, всегда будут человеческие отношения. Есть еда. Есть жилище. Есть работа. Есть сколько-то радости и удовольствия. Нет оснований считать, что это навсегда, но пока это есть.

Жизнь не кончилась. Да, ему причинили боль, его сорвали с места, потрепали. Безопасности нет, и она вряд ли будет. Но его не убили. А жизнь – включая те радости, которые, как ему представлялось, гасли раньше всех и вновь загорались последними, – продолжалась. Люди пели песни даже в лагерях смерти, и этим можно утешаться, пока сам не окажешься в лагере смерти.

За последним поворотом он увидел Синнию, которая сидела спиной к стене, напротив широкой двери. Он направился к ней, понемногу замедляя шаг. Она поджала ноги под себя и сложила руки на коленях. Морщины на ее лице, казалось, были глубже, чем на Анджиине или даже в первые дни пребывания здесь, когда она одна составляла ему компанию после объявленного Тоннером бойкота.

Она не взглянула на него, когда он сел рядом. Он поерзал, устраиваясь. Бывало, они проводили целые дни, сидя рядом. Привыкли молчать вдвоем. Он легко погрузился в молчание. Пришли воспоминания о старом преподавателе, перебивавшем лекции анекдотами и политическими комментариями, и тут Синния заговорила, спокойно и буднично.

— Я не знаю своего возраста. Знаю, сколько мне было, когда они пришли. Когда убили Ньола. А с тех пор сколько прошло? Наверное, у меня с тех пор был день рождения. Или два. Или три? Не знаю. Сбилась со счета.

— Думаю, все мы потеряли счет. Ни часов, ни календарей. Нет даже обычной смены дня и ночи. В камере на корабле времени не было. Наверняка это тянулось неделями, но месяцами – вряд ли.

Он вспомнил сумрачный, ущербный мир. До чего же худыми были покидавшие его люди, и он тоже. Бороды, лохмотья одежды… Неужели всего недели? Теперь он засомневался.