Книга Кицхен вступает в бой, страница 179 – Екатерина Насута

— Големы есть.

— Пара? Для штурма крепости этого не хватит. Химеры охраняют Табирия, что верно, ибо сердце должно быть защищено, но… пока люди пьют вино, они готовы не замечать тех мелочей, о которых я вам поведал. Но когда зазвучит рог, призывающий их к битве, они оглянутся и поймут, что биться предстоит им одним. А это… это не вдохновит.

— То есть ты сомневаешься?

— Сомнения – удел разумных…

— Иногда вера сильнее разума.

— Я воин, - Валисий развел руками. – Я привык полагаться на те силы, которые вижу. А их недостаточно для штурма крепости.

— Что ж, - жрец качнул ладони и по смоле побежали искры. – Думаю, то, что ты… не только ты, но вы все увидите сегодня, изменит ваше представление… о вере в том числе.

И сделал шаг назад.

— Надеюсь, только, ты, Валисий Упрямый, останешься… и что я ничем не обидел тебя так, как твоего знакомого.

— Я не обидчивый. И да, останусь. Самому интересно, что будет…

Барабаны. Теперь они звучали рваным нервным ритмом, который то накатывал волной, отзываясь в самом сердце, то отступал. И тогда сердце обрывалось, ухало тревожно и сбивалось, чтобы восстановить биение, подстроить его под голоса.

Место перед шатром Табирия расчистили. Не осталось и следа ни от костра вчерашнего, ни от посиделок. Гладкий камень, белый речной песок, который щедро рассыпали рабы. Одинаково бритоголовые широкоплечие они двигались медленно, слегка раскачиваясь, и этими движениями, тоже одинаковыми, общим сходством друг с другом выдавали себя.

Снова химеры.

И те, что разложили костры по кругу.

И те, что вытянулись оцеплением за спинами барабанщиков. А вот барабанщики уже – люди, как и младшие жрецы в длинных одеяниях всех оттенков красного.

И жрецов, и химер много, но все – не боевые. И песок… зачем тащить в горы песок? Лучше бы зерна привезли или и вправду огненного припаса. Мысли, впрочем, текли неспешно. К Валисию больше никто не подходил, все были заняты делом. И в этой вроде бы суете глаз Валисия подмечал ту слаженность, которая появляется далеко не сразу, но после многих и многих повторений.

Особое богослужение, стало быть?

Жрецы расставляли меж кострами чаши на длинных ножках, а уже сам Тах-Акой наполнял их смесью травы, которую черпал из шкатулки.

Он же, встав меж двух столбов – а их принесли и торжественно погрузили в камень – воздел руки к небесам. И земля отозвалась дрожью, но и только. По песку пошла рябь, появились то ли линии, то ли руны, но тотчас исчезли, когда вызванный силой ветер закружил у ног жреца.

— Жарко ныне, - тихий голос заставил обернуться. И Валисий увидел близ себя Этай-хана, который тонким платком отирал пот со лба. С потом стерлась и алая полоса, вот только на коже остался след, которого Этай-хан коснулся и поморщился. – Намешали… чешется. Чую, пометили, как скотину… и не меня одного.

— Жарко, - согласился Валисий. – А будет, чую, ещё жарче…

— А то… солнце вон к зениту ползёт.

Этай-хан платок убрал и, вытащив из-за полы склянку, макнул в неё палец.

— Странные ныне времена пошли, Валисий-хан…

— Чем же?

— Кости болят… годы мои, годы… годы пришли, а мудрости, как видишь, не прибавили… помнится, был я моложе, выходил в круг, плясал во славу Айлура. И кровь свою дарил, щедро дарил… теперь-то уже не тот я стал. Да и не я один… раба бы никто не пустил в этот круг… дед мой сказывал, что прежде разрешали плясать воинам и то не всяким, если только свиреп и храбр. Давали им оружие и бой устраивали честный. Дарили хорошую смерть врагу, в бою… да… а бывало, что и не врагу, ибо бой – на то и бой, что победитель получит награду. Но это прежде.