Книга Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня, страница 71 – Тахира Мафи

Он никак не мог коснуться меня, иначе корчился бы и кричал от боли.

Как все остальные.

Я сжала пальцы Адама обеими руками, вдруг очень захотев убедиться, что у него действительно иммунитет. И вдруг заволновалась, что это временная невосприимчивость. На срок. Часы пробьют полночь, и карета превратится в тыкву.

И я потеряю его.

И тогда я потеряю его.

Жизнь без него – это сто лет одиночества, не хочу даже представлять. Не хочу, чтобы руки лишились его тепла, его прикосновений, его губ, Боже, его губы на моей шее… Его объятия, в которых тонет мое тело, словно подтверждают небесполезность моего существования на этой земле.

Осознание, маятник размером с Луну, снова и снова входит в меня.

— Джульетта?

Проглатываю пулю, застрявшую в горле.

— Да?

— Почему ты плачешь?.. – Голос Адама почти так же нежен, как рука, мягко высвободившаяся из моей. Он трогает слезы, катящиеся по моему лицу, и я испытываю такое унижение, что у меня нет слов.

— Ты можешь ко мне прикасаться, – в первый раз говорю я вслух. Голос тут же вянет до шепота. – Ты можешь ко мне прикасаться. Ты обо мне заботишься, не знаю почему. Ты очень добр ко мне… Моя собственная мать так обо мне… – Голос пресекается. Я смыкаю губы. Запечатываю их. Заставляю себя быть неподвижной.

Я скала, статуя, движение, застывшее во времени. Лед, который ничего не чувствует.

Адам не отвечал, пока не съехал с дороги в старый подземный гараж. Здесь вроде бы начиналось какое-то подобие цивилизации, но темно, хоть глаз выколи. Я снова удивилась, как Адам ухитряется ориентироваться, но взгляд упал на маленький освещенный экран на приборной доске, и до меня доходит: у танка есть система ночного видения. Ну конечно!

Адам выключает мотор. Я едва различаю силуэт, но чувствую его руку на бедре. Другая рука, касаясь меня, поднимается вверх, к лицу. Тепло распространяется по телу, как горячая лава. Кончики пальцев рук и ног покалывает; мне приходится закусить губу, чтобы сдержать мучительную дрожь.

— Джульетта, – шепчет он совсем близко. Не знаю, почему я не испаряюсь в ничто, в небытие. – Мы с тобой всегда были против целого мира. Моя вина в том, что я слишком долго не решался что-то сделать.

— Нет, – мотаю головой. – Это не твоя вина.

— Моя. Я влюбился в тебя давным-давно, просто у меня не хватало мужества действовать.

— Потому что я могла тебя убить?

Адам тихо засмеялся.

— Я считал, что недостоин тебя.

На мгновение я становлюсь живым сгустком изумления.

— Что?!

Он касается кончиком носа моего и наклоняется, пряча лицо у меня на шее. Обматывает прядь моих волос вокруг пальцев. Я не могу, не могу, не могу дышать.

— Ты замечательная, – говорит он.

— Но мои руки…

— Никогда не делали ничего, чтобы кому-то навредить.

Я готова запротестовать, но он уточняет:

— Не делали намеренно. – Адам откидывается на спинку кресла. В темноте вижу, как он растирает шею. – Ты никогда не давала сдачи, – говорит он через секунду. – Я всегда недоумевал почему. Никогда не кричала, не сердилась, не говорила обидных слов. – Мы будто снова оказались в третьем, четвертом, пятом, шестом, седьмом, восьмом, девятом классе. – Черт, ты, должно быть, прочла уйму книг. – Я слышу, что, говоря это, он улыбается. Пауза. – Ты никому не докучала, но ежедневно становилась мишенью. Ты же могла дать отпор, проучить любого, если бы захотела!