Книга Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня, страница 58 – Тахира Мафи

Уорнер не оставляет мне выбора: он хочет посмотреть мою… способность в действии. Ему нипочем мучить невинного ребенка, чтобы добиться своего.

Сейчас у меня нет иной возможности.

Надо успеть, прежде чем малыш сделает роковой шаг.

Я быстро запоминаю все, какие могу, ловушки, и обегаю/прыгаю/едва уворачиваюсь от острых пик, подбираясь как можно ближе к ребенку.

Глубоко вздохнув, сосредоточиваю внимание на его дрожащих ручках и ножках, надеясь, что приняла правильное решение. Я делаю движение снять с себя лиф и использовать его как тканевый барьер, но замечаю легкую вибрацию пола. Дрожь, которая предшествует ужасу. Я знаю, у меня полсекунды, прежде чем острия пронзят воздух, и еще меньше времени на действие.

Я подхватываю ребенка на руки.

Его пронзительные крики как смертельные выстрелы, я будто получаю пулю каждую секунду. Он цепляется за мои руки, грудь, пытается оттолкнуть меня ножонками, кричит от муки, пока боль не парализует его. Слабый, вялый, он обвисает на моих руках, и меня будто рвут на части – глаза, кости, суставы выскакивают из своих гнезд, словно видя во мне врага. Они готовы вечно мучить меня воспоминаниями о кошмаре, случившемся по моей вине.

Его боль дает мне ощущение силы, которая заставляет маленькое тельце ритмично дергаться и врывается в меня толчками, пока я едва не роняю ребенка.Будто повторяется трагедия трехлетней давности, которую я все эти годы старалась забыть.

— Поразительно, – вздыхает Уорнер в динамиках, и я понимаю, что моя догадка верна. Он наблюдает через двустороннее зеркало. – Блестяще, милая! Я потрясен.

Ситуация критическая, и я пока не могу обращать внимание на Уорнера. Не представляя, сколько продлится эта дурная игра, я решаю, насколько возможно, уменьшить площадь своего прикосновения к ребенку.

Теперь мне вполне понятен смысл сегодняшнего куцего наряда.

Я сажаю малыша на руку, крепко берусь за памперс и поднимаю на ладони. Я отчаянно хочу верить, что прикасалась к нему недолго и не успела причинить серьезного вреда.

Он икает. По телу пробегает дрожь, он возвращается к жизни.

Я чуть не плачу от счастья.

Но крики начинаются снова, уже не муки, но страха. Малыш изо всех сил вырывается, запястье едва выдерживает рывки. Я боюсь трогать повязку на его глазах; я лучше умру, чем покажу ему свое лицо и место, где мы находимся.

Стиснув зубы так, что они едва не крошатся, я думаю, что, если опустить ребенка, он немедленно побежит. А если он побежит, ему конец. Значит, надо держать его.

Неожиданно скрип и урчание старого механизма вселяют в сердце надежду. Шипы убираются в пол, мгновенно втягиваются один за другим, пока не исчезают все. Комната снова становится безопасной. Можно подумать, мне все померещилось. Обессиленно опускаю ребенка на пол, закусив губу от боли в запястье.

Малыш бросается бежать и натыкается на мои голые ноги.

С воплем он в судорогах падает на пол, сворачивается в комок и тихо скулит. Я готова покончить с собой, избавив от себя этот мир. Слезы текут по моему лицу, я ничего так не хочу, как подхватить ребенка на руки, прижать к себе, расцеловать в пухлые щечки, сказать, что всегда буду заботиться о нем, играть с ним и читать ему сказки на ночь, что мы вместе убежим, – и не смею этого сделать. Этого никогда не случится. Это невозможно.