Онлайн книга «Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня»
|
Мне нужно с ним поговорить, но я не могу. Потому что Уорнер следит за мной. Повсюду видеокамеры. — Я хочу, чтобы в моей комнате сняли видеонаблюдение. Уорнер перестает жевать пищу/отбросы/завтрак/чепуху. Он старательно проглатывает, откидывается назад и смотрит мне в глаза. — Ни под каким видом. — Если ты обращаешься со мной как с заключенной, – говорю я, – я буду вести себя как заключенная. Я не потерплю слежки за собой. — Тебе нельзя доверить самостоятельную жизнь. – Он снова берется за ложку. — Каждый мой вздох записывается. В коридорах через каждые пять футов расставлены солдаты. Я даже в свою комнату по желанию зайти не могу. Что меняют эти видеокамеры? Странное удовольствие сквозит в его улыбке, раздвинувшей губы. — Ты не совсем уравновешенна. Вдруг ты кого-нибудь убьешь? — Нет. – Я сжала кулаки. – Нет. Я не… Дженкинса я не убила… — Я не о Дженкинсе. – Улыбка Уорнера – чан кислоты, впитывающейся мне в кожу. Он не перестает смотреть на меня. Улыбается. Мучает меня одним взглядом. А я беззвучно кричу в сжатые кулаки. — Это был несчастный случай, – вырывается у меня так тихо и быстро, что я не уверена, сказала ли что-нибудь и сижу ли за этим столом, или мне снова четырнадцать лет, и я кричу, умираю, падаю в колодец воспоминаний, которые никогда-никогда-никогда… Я никогда не смогу забыть. Я увидела ее в продуктовом магазине. Она стояла, скрестив ноги в щиколотках, держа своего ребенка на поводке, который, по ее мнению, должен был казаться ему рюкзачком. Она думала, он слишком глупый/маленький/несмышленый, чтобы понимать: веревка, конец которой мать держит в руке, – приспособление, с помощью которого родительница удерживает его в безразличном кругу самосожаления. Она слишком молода, чтобы быть матерью, нести такую ответственность, похоронить себя заживо с ребенком и его потребностями. Ее жизнь абсолютно невыносима, крайне разнообразна и баснословно гламурна, чего никак не желает понять плод ее чрева, взятый на поводок. Дети вовсе не глупы, хотела я сказать ей. Я хотела сказать ей, что его седьмой по счету крик не означает желания вредничать и быть несносным, а ее четырнадцатое замечание в форме дрянь/какая ты дрянь/мне из-за тебя неловко, маленькая ты дрянь/вот я папе скажу, что ты вел себя как дрянь, неуместно и ненужно. Я пыталась не смотреть, но ничего не могла с собой поделать. Личико трехлетнего малыша сморщилось от боли, маленькими ручками он пытался расстегнуть цепочки, затянутые поперек груди, и тогда она дернула поводок так сильно, что ребенок упал и заплакал, а она сказала – так ему и надо. Я хотела спросить, зачем она так. У меня к ней было много вопросов, но я ни о чем не спросила, потому что сейчас на людях разговаривать не принято, и заговорить с незнакомкой еще более дико, нежели промолчать при виде подобной сцены. Лежа на полу, малыш корчился от боли. У меня из рук посыпались покупки и невольно вытянулось лицо. Прости меня, я так виновата, вот чего я никогда не смогу сказать ее сыну. Я думала, мои руки оказывают помощь. Я думала, мое сердце оказывает помощь. Я много о чем думала. Я никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда не думала, что так получится. — Ты убила маленького мальчика. Пригвожденная к бархатному полукреслу тысячами воспоминаний, вновь охваченная ужасом при виде того, что натворили мои руки, я смотрела на них. Они служат постоянным напоминанием о том, почему я изгой в человеческом обществе. Мои руки могут убить человека. Мои руки способны уничтожать живое. |