Книга Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня, страница 227 – Тахира Мафи

И еще я чувствую ответственность.

Потому что бывают моменты, когда злость рассеивается и превращается в ноющую боль где-то у меня в животе, и я начинаю видеть этот мир и размышлять о людях и о том, что с ними стало. Тогда я думаю, осталась ли надежда, возможность или потенциал. Я рассуждаю о стаканах, и они у меня наполовину наполненные, потому что только так можно не только увидеть мир, но и ясно рассмотреть его. А еще я думаю о жертвах. И о компромиссах. Я думаю, а что бы произошло, если бы никто не стал сражаться, давать отпор и сопротивляться? Я думаю о том мире, где никто не восстает против несправедливости.

А что, если там правы все?

Или настало время сражаться?

Интересно, а вообще возможно ли оправдать убийство, если оно направлено на достижение окончания всех бед? И тогда я снова вспоминаю о Кенджи. Я размышляю о его словах. И кстати, стал бы он называть замечательным мой дар, если бы в качестве своей жертвы я бы выбрала его самого?

Думаю, вряд ли.

Кенджи уже поджидает меня.

Он вместе с Уинстоном и Бренданом сидит все за тем же самым столиком, и я подсаживаюсь к ним, отвлеченно кивая. Я стараюсь не смотреть ни на кого, и вообще все у меня сейчас перед глазами немного расплывается.

— Его здесь нет, – сообщает мне Кенджи, отправляя в рот ложку с едой.

— Что? – Я внимательно разглядываю вилку, ложку и сам столик. – Что ты с…

— Нет здесь, – выдает он уже с полным ртом.

Уинстон прокашливается и чешет затылок. Брендан начинает ерзать на своем месте.

— А-а-а… Я… То есть… – Мою шею обдает жаром, который начинает подниматься к голове. Я оглядываю этих трех парней, сидящих за столиком. Мне хочется спросить Кенджи, а где же Адам, почему его здесь нет, как у него дела, все ли с ним в порядке и регулярно ли он питается. Мне хочется задать ему миллион вопросов, которые, в общем-то, мне задавать не следует, к тому же мне абсолютно ясно, что никто из присутствующих не намерен обсуждать мою личную жизнь, тем более вдаваться в детали. И мне самой не хочется снова становиться печальной и жалкой девчонкой. Жалость мне вообще не нужна. Не хочу видеть вымученное сочувствие в их глазах.

Поэтому я устраиваюсь поудобнее. Прокашливаюсь.

— Как проходит патрулирование? – спрашиваю я Уинстона. – Хуже не становится?

Удивленный Уинстон останавливает ложку на полпути ко рту. Потом быстро проглатывает еду и закашливается. Отпивает глоток кофе – угольно-черного – и наклоняется чуть вперед, заговорщически сообщая:

— Становится еще более странным.

— Неужели?

— Да-да. Помните, ребята, я вам рассказывал, что Уорнер заявляется к нам каждую ночь?

Уорнер. Никак не могу выбросить из головы его улыбающегося и даже смеющегося лица.

Мы дружно киваем.

— Так вот, – говорит он, откидываясь назад и поднимая руки вверх, – что было прошлой ночью? Да ничего.

— Ничего? – Брендан удивленно приподнимает брови. – То есть как это – ничего?

— Я хочу сказать, что никого сегодня не было. – Он пожимает плечами. Берет со стола вилку. Накалывает кусочек еды. – Ни Уорнера, ни его солдат. Ни одного. А в позапрошлую смену? – Он оглядывает всех нас, прежде чем закончить свою мысль. – С полсотни солдат. А может, и того больше. А в эту ночь – ни единого.

— Ты об этом Каслу уже рассказал? – Кенджи уже не ест. Он уставился на Уинстона слишком уж серьезным взглядом и не сводит с него глаз. Это меня начинает беспокоить.