Книга Вторая жизнь барышни Софьи продолжается, страница 66 – Нинель Мягкова

— Скорее боюсь, как бы не осудили посторонних и непричастных, — вздохнула я и поведала в подробностях причину визита Людвики.

Сташевский наверняка заметил ее заплаканный вид, но в суть не вникал, решив, что бабские проблемы его не касаются.

А зря.

— И что вы предлагаете? — нахмурился он, дослушав историю до конца. — Единственный вариант, который вижу я, это опять-таки обратиться к патриарху Воронцовских. Я могу написать в столицу, но вряд ли это поможет в суде. А у господина Воронцовского есть возможность повлиять на показания некоторых задержанных, если вы понимаете, что я имею в виду.

Заставить Томаша и Войцеха взять на себя еще больше, чтобы освободить от подозрений господина Яровского? Такая мысль мне не слишком нравилась. Мы договаривались о том, что парни получат по минимуму, для острастки. А основное обвинение придется на Белоярского, на которого Воронцовские влияния не имели.

Ситуация складывалась не в пользу кузена Люды.

Но и сдаваться я не собиралась.

Один из свертков перекочевал в руки господина Яровского при мне. Я стала невольным тайным свидетелем их беседы с Зимородским, но при этом понятия не имела, что находилось внутри. Листовки? Деньги? Векселя? Что может пересылать мелкий заговорщик из провинции своему покровителю в Московии?

В любом случае следовало для начала вывести кузена Люды из-под подозрения в сознательном пособничестве мятежникам. Это самое страшное обвинение, по нему и казнить могут. Повезет, если семью не зацепит.

Меня в околоток не пустят, но визит родственницы запретить не могут. Потому мы пошли навестить господина Яровского вдвоем — я и Люда. Меня стражи пропустили неохотно, но возразить им было нечего. А два рубля, сунутые каждому в кулак, добили их сомнения окончательно.

Камеры, которые отвели бунтовщикам, отличались от той, куда угодила не так давно я. Меня держали в общей, в то время как подозреваемых в столь серьезном преступлении решили разделить, чтобы они не сговорились. И каждого засунули в отдельную крошечную каморку. Некоторые остались вовсе без окошек, огороженные со всех сторон серыми каменными стенами. При одном взгляде на эти тесные кельи у меня начинался приступ клаустрофобии.

Если так сравнивать, то я легко отделалась.

Еще и располагались эти камеры под землей, уровнем ниже, и с дополнительными мерами безопасности в виде двухслойных решеток и отдельным постом с тяжелыми металлическими воротами. В общем, серьезно все выглядело, меня даже пробрало. К счастью или к сожалению, в прошлой жизни мне поучаствовать в расследовании бунтов не довелось. В те годы я отчаянно боролась за жизнь в столице, пытаясь выплыть, не скатиться в крайнюю бедность, да еще и Дуняшу вытащить. Бралась за любую подработку, в том числе совершенно не связанную с журналистикой и написанием текстов вообще, вроде игры на пианино в ресторане и помощницы крупье в игровом доме. Потому я себе слабо представляла, с каким размахом и чувством подошли к вопросу безопасности и нейтрализации пленников. Даже подозреваемых, вина которых еще не была доказана, содержали так, будто они давно осуждены на казнь, не меньше.

Полагаю, указание поступило сверху. Сделать все, чтобыв дальнейшем другим неповадно было затевать волнения. Чем строже и суровее накажут пойманных заговорщиков, тем меньше вероятность, что новые бунты вскорости вспыхнут в других уголках страны.