Книга И пришел Лесник! 22, страница 76 – Василий Лазарев

— Дурашка ты, Туранчокс. Как только вы туда попадёте, в чём я сильно сомневаюсь, так Чупа тебя слопает в первые полчаса. Сырым. Да, Чупа? — Соня пристально посмотрела на троглодита. Ей показалось, что тот кивнул и похоже не ей одной. Туранчокс изменился в лице, но ничего не сказал. Соне стало всё ясно, что никого с собой брать карлик не собирался. Самому бы выбраться. — И уши твои, дебил не успеют отрасти.

— Ладно… — Туранчокс налил себе ещё вина. — Может всё же расскажешь о планах Лесника. Не хочется тебя пытать.

— Бесполезно, я выдержу любые пытки, карлик. Можешь попробовать!

— Я бы не был столь категоричен, но слышал, что ты можешь отключать нервные окончания. Не поделишься, как?

— Просто, — улыбнулась Соня. — Ты с Вершителем поболтай, он научит. Я как-то встретила его и после моя нервная система совсем разбалансирована. Он такую боль мне показал, что меня трясло всю, как сучку во время течки. А потом во мне что-то лопнуло, и после этого я произвольно могу отключать боль в любом месте. Хоть в пальце, хоть в голове. С тех пор у меня не болит голова, карлик.

— Это очень ценно, Соня. А то от вас только и слышишь, голова болит, голова болит. Можно подумать там есть чему болеть.

— Ну да, откуда у нас мозги, — согласно кивнула Соня.

— Базарим долго, а всё без толку. Раз ты не хочешь выдать мне тайны, значит ты мне неинтересна. Остаётся Чупа-Чупс. Она твоя, громила. Обед, фас! — Туранчокс театральным широким жестом пригласил гиганта к «столу». — Можешь сожрать её.

— Точно? — Чупа-Чупс облизнулся и уставился на карлика.

— Точно, точно. Давай, я хочу посмотреть, как ты вырежешь ей сердце. А потом уже уйду, — Соня побледнела и дёрнулась в своём деревянном кресле. Над её головой тут же ожил ментал и обозначил на чёрном теле два оранжевых круга. Соня тут же почувствовала себя плохо. Всё её тело ослабло и на неё навалилась необычная апатия. Так вот значит, как закончится моя жизнь, лениво мелькнуло у Сони в голове. Скверно, очень скверно. Куда лучше сдохнуть в бою, а не в зубах людоеда. Чупа-Чупс, пригибаясь и тяжело ступая подошёл к пыточному креслу и наклонился к Соне. Она отметила ужасный запах, исходивший от него. Так пахли бомжи, вылезавшие из люков теплотрасс неподалёку от дома, где она жила одна с бабушкой, потому что её родители были случайно застрелены на улице бандитами. Так пах разложившийся мужик с простреленной головой у них в подвале дома, которого нашёл дворник. Так пахла труповозка приехавшая за ним. Запах девяностых годов, его она запомнила очень хорошо. Он въелся ей в подкорку. Запах крови, боли и грязных наркотиков. Запах, который оставили после себя кремлёвские мечтатели из СССР на долгие десять лет.

Чупа-Чупс открыл свою пасть, и Соня с ужасом увидела, что он подпилил себе зубы напильником сделав их треугольными. В руках пещерного человека блеснул клинок, и Соня ощутила резкую боль в груди. Она конечно же всё наврала Туранчоксу про боль. Боль она чувствовала очень хорошо. Её рука дёрнулась, Соня могла убить это недоразумение одним ударом, но, к сожалению, она была хорошо привязана. Резкая невыносимая боль и ощущение того, что у тебя из груди вынимают сердце запечатлели на застывшем лице Соне непередаваемый ужас. Вокруг Сони сгустилась темнота и свет окончательно погас.