Книга Имперский триатлон, страница 50 – Алексей Урусов

К Софье, вышедшей на крыльцо полюбоваться на сына, присоединился и глава рода — Павел Николаевич Раевский.

— Как гарцует! С каким наслаждением он катается! Прирождённый всадник! — восхитился Раевский внуком.

Софья согласно кивнула: — Ну так! У вас только и отдыхает. В Москве время по минутам расписано, и даже если это вроде бы отдых, но ты на публике — то это уже работа.

— Растёт как быстро! Давно ли я его в руки брал и в седло подсаживал? А сейчас: рост — как у меня.

— Труднее с ним становится. Ещё год-полтора назад я для него авторитетом была, на всё понятливо кивал головой. И делал, как я скажу. А теперь — не только мама потеряла возможность на него влиять, но и на любое чужое мнение он собственные умозаключения иногда такие выдаёт, что оторопь берёт; спорит на пустом месте, или просто говорит, что сделает не как советуют, а как считает нужным. А если я ему начинаю говорить, так у него аргументов тут же полный список. И все ведь правильные, не поспоришь!

— Все пацаны через это проходят, взросление. А его к управлению империей готовят, он и умозаключения должен делать уметь, и аргументы приводить, — немного помолчав ответил Павел Николаевич.

— Все… — согласно кивнула Софья.

Они помолчали несколько минут, и повернувшись, дочь спросила: — Папа, ты же думаешь, глядя на него о том же, о чем и я? Что их могло бы сейчас двое по двору на конях носиться?

— Нет, сейчас об этом не думал. А вообще, конечно, думаю. Реже с годами…

— А я каждый день.

Отец приобнял Софию: — Иногда коридор возможных решений оказывается настолько узким, что хороших вариантов попросту нет. Лет двадцать назад, за ленточкой, отступали мы. И чтобы вывести семьсот человек «мирных» и роту, их сопровождавшую, мне пришлось бросить во фланговую атаку лучший взвод. Роту и гражданских я вывел, а из атаковавшего взвода ни один не вернулся. Оттянули они поляков на себя, но все полегли.

— Или из истории нашего рода, — продолжил Павел Николаевич, — подвиг пращура нашего, Николая Николаевича: в войне с Наполеоном корпус Раевского прикрывал отступление наших войск, нужно было дать время армии Багратиона переправиться через Днепр; не сумей Багратион войска увести — проиграли бы мы войну в самом начале. В сражении под Салтановкой около Могилёва, у Раевского было пятнадцать тысяч солдат, а у французского маршала Даву — под тридцать. Сражение шло с переменным успехом, и когда после ранения командира Смоленского полка, наши войска дрогнули, Николай сам повёл корпус в атаку.

— И чтобы остановить и усовестить отступавших солдат, поставил рядом с собой сыновей: старший сын шестнадцатилетний Александр поднял знамя полка, лежавшее возле убитого офицера, а десятилетний Коля шагал рядом с отцом со шпагой.

— И пошли они с отцом в атаку впереди полка. Раевского в том бою картечью в грудь ранило. Он-то генерал, ему умереть в бою присяга приказала и клятва государю-императору. А сыновьям его кто приказал идти вперёд под пулями? Александр, как наш Сашка сегодня, — кивнул Павел Николаевич на внука, гарцевавшего на лошади, — и по нынешним временам взрослым парнем считается. А тогда — однозначно готовый боец. Он бы знамя из рук не выпустил пока был жив. А Коля десятилетний? Ребёнок же. Что он кроме маминой титьки в жизни видел? Какой он солдат — со своей игрушечной шпагой против дюжего француза? И имел ли вообще Николай Николаевич право отдать сыновьям такой приказ? И что в его голове творилось, когда он их рядом с собой ставил? Думаешь, ему детей своих не жалко было? Не любил он их? А представь, как бы он мучился — если бы их убили, а он жив остался? И как бы он в глаза жене смотрел? И остальным родичам?