Онлайн книга «Имперский триатлон»
|
Цесаревич стоял на краю обрыва на мысочке небольшой бухточки, которую они с друзьями нашли, когда ходили на яхте вдоль побережья Крыма, и свежий морской бриз беззастенчиво трепал его короткие волосы. Охрана держалась на почтительном расстоянии, с разных сторон обеспечивая безопасность юного наследника престола. Чайка, пролетавшая мимо, резко, почти отвесно, сорвалась вниз. Цесаревич Александр сделал ещё шаг вперёд и увидел, как коснувшись воды, она схватила маленькую рыбёшку и заскользила над голубой гладью. Каждый ест другого, чтобы выжить. Но многие жрут не от инстинктов или голода, а для того, чтобы жировать, беззастенчиво отбирая последний кусок хлеба у других. И ничего другого, кроме, как жрать ближних — не умеют. И вся жизнь будет такой же — битвой приближённых за кусок пожирнее; в недоговорках, лжи, интригах, подковёрной борьбе; большинство стремится поближе подобраться к будущему императору не для пользы государству и народу, а чтобы оказаться на вершине пищевой цепочки… — А вот так: чтобы простор, ветер, брызги в лицо — не будет никогда, — с грустью подумал Александр. — Странно. Мне неожиданно стало так тоскливо и одиноко, — подумал он, глядя вниз. Цесаревич негромко напел свою любимую песню: — След мой волною смоет, // А я на берег с утра приду опять. // Море, ты слышишь, море, // Твоим матросом хочу я стать *. — Наверное, потому что не понял меня дед. Не одобрил. А может, я был не слишком убедителен. Не бывать мне матросом. — След мой волною смоет, — почти неслышно прошептал Александр… * «Море, ты слышишь, море». Песня из кинофильма «Свистать всех наверх» (1970 г.), стихи М. Пляцковского, музыка А. Зацепина. Владимир. Окраина города. Я приоткрыл дверь, и из подъезда многоэтажки пахнуло спёртой духотой, как из преисподней — уходящее солнце успело разогреть кирпич и бетон, и теперь они щедро отдавали тепло. Я придержал дверь — молодая девушка аккуратно выкатывала коляску, в которой тихонько попискивал ребёнок. — Спасибо, молодой человек, — вежливо улыбнулась она мне. Но взглянув на меня, умолкла и пугливо отшатнулась. Вот. Уже и люди от меня шарахаются. А если бы она знала, что я — ноль? И любая девушка, узнав, будет шарахаться — ни одна не захочет, чтобы её дети тоже были нулями. Как она могла⁈ Я же жизнь на годы вперёд расписал. Я бы лошадкой для наших детей был. И я ведь был, как этот пацан в коляске, таким же грудняком, который тихо или громко попискивал в кроватке. И что такое мои родители знали про меня, что решили избавиться? Что я — ноль? Или даже что-то большее? Что-то более страшное? И что может быть страшнее и позорнее, чем быть нулём в мире, где ты один такой? Единственный ноль в мире, где у серийных убийц, клятвопреступников и извращенцев есть хотя бы несколько единиц магической силы! Ну, теперь уже всё равно, никто не узнает… Я ступил на лестницу. Пять, шесть, семь… Поворот. Лето закончилось. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Город закончился. Поворот. Восемьдесят шесть, восемьдесят семь, восемьдесят восемь… — Бабушка, бабушка, а может, мы сначала до киоска сходим и сразу мороженое купим, такое, с двух сторон вафелька; пока тепло и съедим, а то вечером похолодает, и будет не так вкусно, — навстречу по лестнице бодро спускался пацан, державший в руках машинку и совок, а следом за ним торопливо семенила старушка. Бабушка что-то ласково проворковала в ответ, но что она ответила, я не расслышал — они уже далеко внизу. |