Книга Баллада о павших драконах, страница 225 – Сара А. Паркер

Я отбрасываю пилу и выдыхаю, зажмурив глаза.

Часть жара покидает мои венах, зуд на кончиках пальцев утихает, мало-помалу возвращая разуму ясность, какой я не чувствовал с тех пор, как Борг рассказал мне, что Пах срежиссировал падение всей семьи Эллюин. С тех пор, как я выяснил, что породивший меня самец замышлял использовать ее как пешку для захвата власти над миром.

Я пытаюсь упиваться прохладным облегчением свершенной мести, но меня накрывает волна разочарования, когда я понимаю: это ни капли не заполнило зияющую дыру в моей груди. Напротив, эта дыра кажется еще больше теперь, когда у меня не осталось ничего, на чем можно было бы сосредоточиться.

Райган издает пергаментный звук, часть его пламени уходит из моих вздувшихся вен, пока я сглатываю и смотрю вниз. Откалываю оплавленную корону с головы Паха, находя ее тяжелее, чем ожидал. Тяжелой в руке.

Корону, которую я никогда не хотел. Ни разу. Все, чего я хотел — это Эллюин.

Ее прикосновения.

Ее любовь.

Ее прекрасные улыбки с ямочками.

Безусловную любовь Паха.

Я сжимаю губы, сдерживая дрожь, подбирающуюся к подбородку и грозящую выбить меня из колеи окончательно.

Вместо этого я сделаю мир лучше. Потому что Эллюин этого заслуживала. Потому что ее дочь этого заслуживает.

Лучше.

Я делаю два шага к Райгану. Замираю.

Медленно оглядываюсь через плечо на безголовое тело породившего меня самца, открываясь навстречу Булдеру.

Я шепчу наброшенную мелодию, опускаясь до глухой ноты, которая смягчается и округляется.

Земля содрогается, прежде чем глиняный кулак пробивается наружу подобно распускающемуся бутону, плотные пальцы разжимаются, обнажая маленькую каменную кружку, покоящуюся на углубленной ладони. Булдер выжимает из нее воду, оставляя лужицу у основания, которую тут же выпаривает солнце, — кружка светлеет, приобретая более яркий оранжевый оттенок, и каменеет.

Я бросаю голову Паха и корону, которую не могу заставить себя надеть, затем забираю кружку, любуясь ею со всех сторон. Идеально, полагаю я. По меркам гончарного искусства.

Лично мне кажется, в ней нет характера. Нет той же любви, что была в кружке, которую я слепил ему в детстве без помощи слов Булдера.

Я ставлю кружку на колени Паха, укладывая его обгоревшие и окровавленные руки вокруг нее.

— Попробуй разбей это, — бормочу я, подбираю его голову и корону, после чего направляюсь к Райгану, не оглядываясь.

Лишь устроившись между крыльями своего дракона, я призываю его к пиршеству.

— Ради моих Создателей, блять, — выплевывает Пирок, развалившись на диване. Прижав подбородок к тяжело вздымающейся груди, он наблюдает, как Роан ковыряется в застрявшей глубоко в грудной мышце булавке. — Я думал, ты в этом хорош. Каан не издал ни звука, когда ты вытащил его хреновину.

— Я вообще-то делаю все абсолютно так же, — со вздохом отвечает Роан. — Ты же, напротив, вертишься гораздо сильнее, чем он.

С противоположной стороны дивана, похожего на крюк, я бросаю взгляд на люк в потолке. Он со стуком захлопнулся после того, как Каан взлетел по винтовой лестнице в тот самый момент, когда Роан закончил вытаскивать иглу из его руки.

По дороге назад не было сказано ни слова. Даже когда мы вошли в спасительное укрытие дерева. Но я физически ощущаю их здесь, застрявших между нами. Осязаемых, как взрывоопасная ярость, бурлящая за ребрами и нарастающая с каждым новым воспоминанием о чертовой записке, что все еще лежит у меня в кармане.