Книга Баллада о павших драконах, страница 152 – Сара А. Паркер

Он пихает младенца мне в руки.

Я поднимаю руки и перехватываю ее. Не то чтобы я умел держать детей, но пытаюсь, неуклюже прижимая к себе.

Пах уносится прочь, даже не обернувшись, и, хотя слова были сказаны давно, они эхом звучат в моей голове, будто он до сих пор стоит передо мной. Снова и снова.

Убери ее с глаз долой.

Я жду, пока Пах скроется за поворотом, прежде чем двинуться к дверям. Стражники не спешат открывать их для меня, лишь обмениваются взглядами.

— Ей нужна Мах, — хриплю я, и младенец снова начинает капризничать, издавая пронзительный, дрожащий крик, который пилит мое и без того истончившееся терпение. Ведь не ей одной она нужна.

Мне тоже.

— Сейчас.

Слово вырывается с такой силой, что дрожит пол.

Оба стражника бьют себя в грудь и торопливо распахивают двери.

Все присутствующие в комнате обращают на нас взоры, большинство из них залиты кровью не меньше, чем был Пах. Несмотря на здоровый плач моей сестры, никто не улыбается, в воздухе висит напряжение. Словно я погребен в яме, подобной тем, в которые Пах запихивал меня в детстве, ожидая, когда рухнут стены.

Я подаю подбородок вперед — безмолвная просьба к одной из младших служанок отойти.

Быстро взглянув на старшую, она подчиняется, открывая Мах, лежащую на большом круглом ложе. Ее голова склонена к окнам, каштановые кудри разметались по подушке.

Мои щеки вспыхивают при виде окровавленной сорочки, прилипшей к нижней части ее тела. Никакой скромности.

И все же я делаю шаг ближе.

Служанки, принимавшие роды, склоняют головы и отступают, давая мне обойти ложе, но я застываю на месте при виде широко открытых, налитых кровью глаз Мах. Безжизненных.

Пустых.

Я оглядываю комнату, ожидая, что кто-то объяснит. Скажет, что есть причина, почему она так себя ведет. Обезболивающее? Истощение?

Что угодно.

Моя сестра продолжает кричать, пока я смотрю, ожидая хоть вздоха. Что Мах повернет свои прекрасные зеленые глаза и посмотрит на меня, одарит одной из своих солнечных улыбок, а затем раскроет объятия, чтобы принять дочь.

Но она этого не делает. И грудь ее не вздымается.

И прощальных слов она не произносит.

Я смотрю на сморщенное личико сестры и понимаю, что это мне повезло. Я знаю тепло любви Мах, ее запах ягодной колыбельной, мягкость ее голоса. А она — нет… и…

Она никогда не узнает.

Болезненный стон вырывается с моих дрожащих губ, пока я подушечкой большого пальца разглаживаю печальные морщинки между бровей сестры, подавляя удушливую боль в горле.

Жжение вспыхивает за веками.

Я заставляю себя улыбнуться и опускаюсь на ложе рядом с моей прекрасной Мах, придвигаясь так близко, что чувствую ее угасающее тепло.

— Твоя дочь, — шепчу я, укладывая ее к неподвижной груди Мах. Осторожно перекладываю руки Мах так, чтобы они обнимали сестру, поддерживая ее своими ладонями.

Ребенок перестает кричать, а внутри меня все вопит.

— Она такая красивая, — выдавливаю я, целуя Мах между бровей, пока разрывающая боль в сердце угрожает вырваться наружу и исказить мое лицо.

Разрушить меня.

Я беру себя в руки, отстраняясь.

— Она так на тебя похожа. — Я дарю Мах улыбку, которую, как мне хотелось бы, она могла увидеть. — Но голос у нее немного визгливый. Может, это пройдет…

Я представляю, как она улыбается в ответ. Как говорит, что мечтала о дочери, но никогда не думала, что ей подарят ту, кому она сможет передать имя своей давно ушедшей Мах.