Книга Цена предательства, страница 20 – Mya Fox

Поцелуй длился всего мгновение. Он отстранился, глядя на нее с тревогой, как будто боялся, что сделал что-то не так.

— Айлин... — начал он, но она не дала ему закончить.

Она привстала на цыпочки, обхватила его шею руками, и сама прижалась к его губам.

На этот раз поцелуй был глубже. Не настойчивее — нет, он все еще оставался нежным, почтительным, но в нем появилась та особенная сладость, которая бывает, когда двое наконец перестают бояться и просто чувствуют.

Она чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое, как у бегуна, добежавшего до финиша. Чувствовала, как его руки скользят по ее спине — неуверенно, словно он боялся причинить боль, сжимали ее плечи, талию, притягивали ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра. Чувствовала, как бьется его сердце — огромное, горячее, живое — где-то совсем рядом, под ее ладонью.

Гром целовал ее так, будто она была драгоценностью, которую он не смел сжимать слишком сильно, но и не мог отпустить. Его губы скользили по ее губам мягко, неторопливо. В этом поцелуе была нежность. Было обещание. Был целый мир, который они только начинали строить.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Вот это... — выдохнул Гром, и в его голосе слышалось удивление, как будто он только что открыл что-то, чего не знал раньше. — Это было...

— Да, — прошептала Айлин, улыбаясь сквозь слезы. — Это было.

Он прижал ее к себе, уткнулся лицом в ее волосы, и она чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как уходит напряжение из мышц, как он расслабляется — впервые за долгое время.

— Айлин, — сказал он тихо, куда-то в ее макушку.

— Ммм?

— Я люблю тебя.

Она замерла. Потом отстранилась, заглянула ему в лицо.

В лунном свете его темные глаза светились — не отраженным светом, а своим, внутренним, теплым.

— Я люблю тебя, — повторил он. — Я не умею говорить красиво. Я орк. Я зеленый и страшный. Но я люблю тебя. И буду любить всегда.

Айлин смотрела на него, и слезы снова текли по ее щекам — но теперь это были слезы счастья.

— И я тебя люблю, — сказала она. — Так сильно, что иногда мне страшно.

— Чего? — спросил он.

— Что это закончится.

— Не закончится, — он поцеловал ее в лоб, в щеку, в кончик носа. — Это только начинается.

Они стояли у ручья, обнявшись, и вода журчала у их ног, и ветер доносил запах вереска, и где-то далеко, в горах, Таэль пела детям колыбельную, и где-то в лесу, в старой сторожке, Лориэль смотрела на луну и плакала в подушку, чтобы никто не слышал.

А они стояли и держались друг за друга, как за единственное, что у них есть.

И этого было достаточно.

Ночь опустилась на Вересковый Лог тяжелая, влажная, пахнущая дождем.

Ингрид сидела у окна в своей комнате и смотрела на луну. Вересковые холмы серебрились в ее свете, поселок спал, и только дозорные изредка перекликались в темноте — коротко, тихо, как птицы перед рассветом.

На столе перед ней лежал лист бумаги.

Чистый, девственно белый, он казался ей сейчас самым страшным врагом. Потому что на нем нужно было написать всего несколько слов. Всего одну фразу. «Отбой. Не нападать».

Она взяла перо. Обмакнула в чернила. Замерла.

Пальцы дрожали. Она не помнила, когда в последний раз ее пальцы дрожали. Может быть, в день свадьбы, когда она стояла перед алтарем и смотрела на мужчину, который никогда ее не полюбит. Может быть, в день смерти мужа, когда она поняла, что осталась одна.