Книга Прости, Мария, страница 47 – Аманта Сантос

Неизвестно, кому больше нравилось играть в эту игру — Роману или Чучо. Сидя на полу рядом с сыном, Роман увлеченно спорил с мальчиком о каких-то совершенно непонятных для Риты вещах, касающихся чисто технических вопросов. А уж в чем-в чем, а в технике оба разбирались очень хорошо. Впрочем, речь шла не только о машинах. Роман рассказывал Чучо о своей работе, о том, чем занимается днем, а Чучо, в свою очередь, о своих делах и проблемах. Их неторопливые беседы о жизни порой прерывались спором или азартными выкриками. Рита только качала головой: нет, действительно, в каждом мужчине до старости живет ребенок — вот и Роман, казалось бы, давно ставший таким солидным мужчиной, порой ведет себя как мальчишка.

Когда они с Чучо спорят о чем-нибудь над этой железной дорогой, трудно бывает определить же из них старше. Как-то она, правда, попыталась сказать Роману, что не солидно, мол, ему, уже немолодому мужчине, ползать по полу с маленьким мальчиком, но увидела в глазах Романа удивление, он даже спросил ее, что, собственно, плохого в том, что он играет с сыном? Мальчику ведь это нравится, тогда о чем речь. И Рита отступилась и не стала больше ничего говорить. Чучо нужно мужское воспитание, и хорошо, что Роман много занимается сыном, пусть играют. Однажды она все же поделилась своими опасениями с Марией, которая, впрочем, отнеслась к этому гораздо спокойнее и, к ее удивлению, сказала:

— Пусть играют. Роман так, наверное, устает на работе, что это для него хорошая разрядка. В этом нет ничего плохого. Он же любит малыша.

И Рита успокоилась.

— Пожалуй, я хотел бы иметь такого сына, как ты, — немного задумчиво сказал однажды Алехандро, — если ты, конечно, не будешь опять совать лед мне за шиворот.

— Ты не можешь иметь детей, — серьезно возразил ему Чучо.

— Это еще почему?! — возмутился тот.

— У тебя же нет жены...

— Это, пожалуй, верно, — вслух проговорил удивленный такой постановкой вопроса Алехандро, про себя же подумал, что в жизни все бывает гораздо сложнее.

Дела в родной деревне Марии шли прекрасно. Эстела с Маргаритой давно перестали дуться друг на дружку, выяснив все обстоятельства произошедшего по вине Клементе, и снова стали теми нежно любящими сестрами, доверяющими друг другу сердечные и всякие другие тайны. Им было о чем поговорить. Дон Федерико некоторое время был в большой обиде на сына, несмотря на то, что официально простил его. Но постепенно он оттаял, тем более, что Клементе искренне раскаялся в том, что творил. Он так просил отца простить его, так клялся в том, что больше никогда, никогда не будет так поступать, что он понял всю глубину собственного заблуждения, и ему так стыдно перед Эстелой и отцом, что дон Федерико, наконец, поверил ему, обнял сына и с волнением в голосе сказал ему, что очень, очень рад его исправлению. Вспышка страсти у Клементе к Эстеле прошла, а теперь он и сам до конца не понимал, как он мог так поступить. Эстела же была неизменно вежлива, приветлива и сдержана по отношению к нему, как всегда, но по-прежнему старалась как можно меньше видеться с ним, избегала оставаться наедине, словно боялась, что все начнется сначала. И, несмотря на все заверения Клементе в искренности его раскаяния, на то, что он всячески старался загладить прошлые обиды, все же долгое время у нее оставалось некоторое недоверие к нему и боязнь. Эстела просила не торопить ее, когда-нибудь она сможет относиться к нему соответственно, но пока ее хватало только на сдержанную вежливость. Клементе смирился с этим, он не хотел опять обидеть и оскорбить Эстелу. У Маргариты Клементе тоже просил прощения и даже получил его. Но с тех пор их отношения никогда не переступали грани добрососедских. Маргарита сказала ему, что он сам виноват в этом и, хотя теперь все уже встало на свои места, и Клементе понял, что он отвратительно вел себя по отношению к обеим сестрам и отцу и раскаялся в этом, но верить ему она все равно не сможет и полюбить его тоже. Клементе ничего не оставалось, как только смириться с этим и вести себя соответствующе. Впрочем, хотя все уже успокоились, и волнение, вызванное скандалом, улеглось, вся эта история сослужила Клементе дурную службу: он совсем перестал котироваться среди местных девушек.