Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 61 – Ласковый Звездочет

Это был не тайник рыбака, который прячет улов от сборщика. Это была закладка на группу.

Четвёртое лежало отдельно, завёрнутое в шкуру, и вот на четвёртом у меня перехватило горло. Уключины.

Восемь штук. Деревянные, вырезанные из цельного куска, свежие: срез светлый, смолой ещё пахнет.

Я взял одну и повертел, и что-то у меня в голове зацепилось, но зацепилось не сразу и не наверняка.

Кривоватая, с загнутым внутрь рогом и подрезом с одной стороны.

Я сидел с ней на корточках и честно себе говорил: ты видел похожую пятнадцать дней назад, полтора часа, в шоке, обезвоженный, на солнце, и с тех пор ни разу к ней не возвращался. Память в таком состоянии услужливо подгоняет форму под то, что тебе сейчас удобно.

Проверить было нечем. Планширь остался лежать на восточном берегу.

Что я мог сделать — я сделал: поднялся, подошёл к нашему чёлну, который мы приволокли по осыпи, и присел к его уключине.

Прямая. Симметричное гнездо. Никакого подреза.

Значит, у наших так не делают. Это я знал точно. А что «такая же была на том планшире» — это я не знал, это я помнил, и разницу между «знал» и «помнил» мне вбивали двенадцать лет.

Я вернулся, сел на гальку и разложил перед собой восемь свежих уключин чужого образца.

Кинт стоял рядом и смотрел.

Я поднял одну, показал ему. Потом показал на нашу лодку и покачал головой.

Он присел, взял, повертел.

И побледнел.

Он их узнал. Он лодочник, он всю жизнь этим живёт, ему не надо было двух недель на анализ — он узнал форму мгновенно и понял, чья она.

Я не понял ни одного слова из того, что он сказал. Но я разобрал слово «варди».

Восемь уключин на чужую лодку. Свежие. Вырезанные на этом острове, из здешнего дерева, здешним инструментом.

Кто-то тут не просто ждёт лодочных.

Кто-то тут для них работает.

Следы я читал последними, и прочёл, к сожалению, немного.

Галька следов не держит. Но в глубине ниши, под плитой, была сухая пыль, и в пыли отпечаталось. Двое.

Первый — босая нога. Взрослая, широкая, с расплющенными пальцами. Как у всех тут. Совершенно бесполезно: таких на острове сотня.

Второй — не босой.

Не сандалия. Что-то мягкое, кожаное, целиком закрывающее ступню, с плоской подошвой без выраженной пятки, — след получался ровным овалом со слабым сужением к носку.

Я сидел над этим отпечатком минуты три.

Обувь тут почти не носят. Кожа дорогая, ступни привыкшие, ходить босиком удобнее. Обувь — это либо очень холодно, либо статус, либо ты много ходишь по камням не по своей воле.

Я показал след Кинту.

Он посмотрел. Долго.

Потом сказал что-то короткое и отвернулся.

Я тронул его за плечо: кто?

Он покачал головой. Не «не знаю».

«Не скажу».

Мы с ним стояли друг напротив друга, и я очень хорошо понимал, что он сейчас думает: что след этот ведёт куда-то наверх, в верхний ряд, и, может быть, дальше, а он племянник того, кто там живёт.

Я не стал настаивать.

Я, во-первых, знал, что он мне скажет — через день, через неделю, но скажет; он к этому уже шёл. А во-вторых, у меня не было слов для этого разговора.

Верёвку нашла Тисса.

Мы уже собирались уходить. Я велел — показал — сложить всё обратно ровно так, как лежало: если хозяин увидит, что тайник вскрыт, он его перенесёт, и мы потеряем единственное, что у нас есть.

Кинт понял с полуслова и укладывал аккуратно.