Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 34 – Ласковый Звездочет

Всё.

Он не спорил ни с одним моим фактом. Он не сказал, что сеть не резали. Он не сказал, что вёсла не сняли. Он вообще не стал разговаривать с фактами.

Он просто дал людям другую историю, в которой все эти факты помещались, — и в этой истории не надо было ничего делать.

И они ему не поверили.

Вот в чём штука. Я смотрел на лица, и там не было веры. Там было разрешение: он разрешил им не думать об этом, вернуться к козам, к сетям, к толчению зерна и не носить в голове то, что три часа назад им показал на пальцах голый чужак.

Так расходятся с собрания жильцов, где управляющий объяснил, что течёт не у него. Никто не поверил, все разошлись, потому что иначе придётся что-то делать.

Разница ровно одна: там протечёт потолок.

Толпа ещё расходилась, когда Спираль повернулся ко мне.

Он мог подождать полминуты. Ему ничего не стоило подождать полминуты, и тогда мы остались бы на гальке вдвоём.

Он не стал ждать.

Он встал напротив — так, чтобы между нами оказался проход, по которому шли люди, — и задал вопрос громко. Громче, чем говорил весь этот час.

Половина уходящих обернулась.

Я не понял слов, но вопрос был короткий, и он сопроводил его жестом: показал на срез сети, на бурдюк, на уключины. Потом развёл руками и ткнул пальцем мне в грудь.

Откуда ты это знаешь?

Он не спрашивал меня. Он спрашивал двор.

И вот тут я встал.

У меня был ответ. У меня был отличный, полный, исчерпывающий ответ.

Меня этому учили двенадцать лет. Меня учили читать берег и лодку, меня учили отличать резаное от рваного, меня заставляли писать разбор по фотографии выброшенного на камни катера, и Гуляев ставил четвёрки за то, что не указан характер обрастания.

Я стоял на берегу под пятьюдесятью взглядами и мог сказать ровно ничего.

У меня было шесть слов. Амасса. Куннис. Мёртвый. Лодочные. Ниссо. Тавво.

Шесть, и два из них — имена.

Я открыл рот и закрыл.

Спираль подождал. Он честно подождал, секунд десять, и это было хуже всего, потому что он не издевался. Он действительно ждал ответа.

Потом чуть приподнял брови, кивнул сам себе и пошёл вверх по тропе.

Ему не пришлось ничего говорить.

Он спросил чужака при всех, откуда тот знает, — и чужак при всех промолчал. Полсотни человек это видели.

Я стоял и понимал, что меня только что аккуратно, за полминуты, разобрали на части: сначала мои факты завернули в другую историю, а потом показали двору, что источник этих фактов не может ответить на простейший вопрос.

Это была не вспыльчивость и не любопытство. Это была работа.

Я стоял на гальке, и у меня тряслись руки от бешенства, и деться с этим было некуда.

Мастер, всё ещё стоявший рядом, посмотрел на меня снизу вверх, поцокал языком и забрал у меня свою пластину.

Потом подумал и сунул обратно.

Ушёл.

Про метку я вспомнил на совете вечером.

Совета в нашем понимании там не было — просто во дворе после захода солнца собрались главы домов, человек восемь, сели на камни у стены и разговаривали. Никто ничего не объявлял, никто не голосовал. Говорили по очереди, потом замолчали, потом разошлись. Как я потом понял, решение у них считается принятым тогда, когда перестают возражать.

Меня не приглашали. Я сидел у своего столба в двадцати шагах и слушал музыку чужой речи.

Старший — тот седой, что командовал на берегу, — говорил вторым и говорил дольше всех.