Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 225 – Ласковый Звездочет

— Три.

Четвёртый она разворачивала дольше остальных, потому что он был длиннее и потому что узлов на нём было больше.

Она дошла до четвёртого участка, до узлов с волосом, и стала считать, и на середине сбилась и начала заново.

Потом сказала:

— Одиннадцать.

Во дворе никто не сказал ни слова.

Мы полтора месяца жили одним числом. Шесть. Мы из-за шести дрались двое суток, сожгли верхний ряд и похоронили двадцать три человека.

А на земле у огня лежало четыре шнура, и на одном из них стояло одиннадцать, и остров, с которого его сняли, назвать было некому.

Последним из сосуда достали плоский камешек на шнурке.

С вырезанным знаком: три концентрических круга и косая черта через них. Не спираль в кресте — другой.

Я его показал всем, кого нашёл. Никто на Саринте такого не видел.

А Кинт посмотрел, показал рукой на восток и сказал одно слово:

— Стена.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Шесть суток на Саринте не было воды. Совсем.

Это надо сказать отдельно и сказать прямо, потому что иначе получается неправда.

Мы победили.

Мы отбили источник, утопили их варду, вернули семерых пленных, положили тридцать с лишним человек и разогнали остальных.

И шесть суток после этого двести человек пили морскую воду с растёртым инжиром, по два глотка, потому что пресной на острове не было ни капли.

Мы её отвели сами. Своими руками, ночью, ради того, чтобы победить.

Что мы делали эти трое суток.

Пили морскую. Не чистую — с солью много не выпьешь, а её там и так соль. Мы разводили: три части морской, одна часть сока из выжатого винограда и инжира, которого на террасах оставалось немного.

Помогало плохо. Но помогало.

Собирали росу. По ночам, при штиле и перепаде, на голом камне выпадает роса, и, если разложить на склоне все черепки и все шкуры, к рассвету наберётся литров сорок.

Сорок литров на двести человек — это ничто.

Мы всё равно собирали, потому что делать что-то лучше, чем не делать.

И ждали.

Первым умер ребёнок восьми месяцев из четвёртого дома нижнего ряда.

Не от жажды напрямую: у матери на четвёртые сутки пропало молоко, а разведённой морской грудному не дашь. Дулла двое суток мочила ему губы тряпкой и на исходе вторых сказала матери правду, и мать её ударила, и Дулла не отстранилась.

На пятые сутки умерла старуха из верхнего ряда, у которой сгорел дом и которая после пожара три дня отдавала свою долю внукам. Мы это знали. Никто её не остановил, потому что все делали то же самое, только меньше.

И на пятые же — двое из пятнадцати раненых, лежавших у Дуллы. Она сказала мне про них одной фразой, и в этой фразе не было упрёка, и от этого было хуже.

Четверо.

Мне их не записали ни в чей счёт. На Саринте не бывает такого счёта: люди умирают от жажды в сухой год, и это не чья-то вина, а погода.

Только в тот год погода была ни при чём.

Я эту арифметику сложил на пятый день, сидя на камне у сухой чаши, и сложилась она так: двадцать три человека мы потеряли в бою и четверых потеряли после, и вторых потеряли из-за решения, которое принял я.

И я тогда же сказал себе, что цена честная и что взяли мы дёшево.

Вслух я это, к счастью, не произнёс.

Произнёс это через день мужик из дома Тавы — тот самый, что первым влез со мной на крышу и потом плюнул мне под ноги.