Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 202 – Ласковый Звездочет

Она провисела там, я думаю, минут пять, и всё это время вся колонна стояла, а колонна была в трубе, где нельзя ни развернуться, ни отойти назад больше чем на длину тела.

Её вытащили за ноги те, кто шёл сзади. Горшок остался, и его потом раздавили, проползая, и черепки резали руки всем, кто шёл следом.

Наверх она не пошла. Её вывели вниз, и она сидела у выхода и держалась за живот, и ей было стыдно так, как бывает стыдно только очень взрослым людям.

Из двенадцати до последнего колена дошли одиннадцать и донесли девять целых сосудов из двенадцати.

Я эти цифры узнал потом и записал их себе отдельно, потому что до той ночи считал трубу лёгкой частью работы.

Отдельно надо сказать, почему туда за полтораста лет никто не лазил, — я этот вопрос себе задал и полночи с ним ходил.

Ответ оказался простой и неприятный.

Во-первых, туда нечего и незачем. Это не ход и не тайник. Это сток, в который сливается всё, что стекает с пятидесяти крыш и из переливного лотка чаши, и пахнет он соответственно.

Во-вторых, там темно, узко и можно застрять, и ровно это в ту ночь и произошло.

А в-третьих и главное — жёлоба входят в запрет.

Их чистят раз в год всем посёлком и в остальное время не трогают, и ребёнок, полезший в канавку, получает по шее раньше, чем успевает влезть, — потому что вода, потому что нельзя, потому что так положено.

Полтораста лет в этом посёлке никто не заглядывал в трубу, идущую от чаши до самого низа, по той же причине, по которой никто не копал колодец.

Им запретили.

Задача была не боевая.

Задача была такая: подняться по трубе на площадку — не наверх, а до последнего колена под ней, — и ждать.

Сидеть в трубе. Молча. Час, два, сколько понадобится.

И в ту минуту, когда наверху всё решится, вылезти с сосудами и начать носить воду вниз.

Потому что вся эта ночь была не про то, чтобы убить двенадцать человек.

Она была про то, чтобы к рассвету напоить сто тридцать детей.

Я тогда впервые за всё это время сформулировал задачу так, как её надо было формулировать с самого начала.

Не «отбить источник». Не «победить».

Донести воду.

Всё остальное — прикрытие для двенадцати женщин с горшками, ползущих по каменной трубе.

А почему это была именно такая задача, я понял часом раньше, у Дуллы.

Она перенесла своих. Двор за обводом, где я неделю назад велел ей устроиться, оказался за закрытым проходом — то есть внутри, куда нас не пустили. Она вынесла девятнадцать человек оттуда до того, как проход заложили. Как — я не знаю; я спросил один раз, она посмотрела на меня и не ответила.

Они лежали теперь на нижней террасе, под стеной, в тени от натянутых шкур, рядами.

У неё оставалось два кувшина пресной, спрятанных ещё с ночи, и она растянула их на девятнадцать человек и на восемь часов.

Она мочила губы. Морской водой мочить нельзя, и она знала это лучше меня.

Один глоток за раз она давала только четверым.

Я стоял в проходе под шкурами и смотрел, как она выбирает, кому дать глоток.

Она это делала быстро: смотрела на человека две секунды и шла дальше.

Я двенадцать лет учился этому в теории, и у нас это называется красивым словом и расписано по цветам. А тут стояла женщина пятидесяти с чем-то лет, которая никогда в жизни не слышала ни одного медицинского слова, и делала то же самое, потому что тридцать лет.