Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 156 – Ласковый Звездочет

Если на гальке будут стоять двое молодых мужиков — это неправильная картинка. Это видно с воды.

Если двое стариков с мешками — это картинка, которую они видели двадцать раз.

Двоих я взял и решил, что вопрос закрыт.

Он закрылся ночью, и закрылся не так, как я думал.

Ночь была тихая.

Я такой тишины не помню больше нигде.

Ветра не было совсем. Море стояло, как налитое, и в нём отражались звёзды, и от каждого движения на воде расходились круги, которые не гасли по минуте.

Пахло дымом, сухой травой и той самой дыней, которой пахнет на жаре местная колючка.

Цикады молчали — они к концу сентября уже почти отработали. И посёлок ел.

Мы зарезали шесть коз.

Это было моё распоряжение, и его сначала не поняли, а потом поняли, и на меня посмотрели так, будто я сказал что-то очень взрослое. Соображения были простые.

Козы всё равно уйдут — либо к ним, либо их зарежут завтра свои. И поить их я больше не собирался: воду мы козам не отдадим.

Люди, которые дерутся на пустой желудок, дерутся полчаса.

И третье, которого я вслух не сказал: людям надо было чем-то заняться руками.

Поэтому весь вечер во дворе жарили мясо, и весь посёлок ел мясо — впервые за год досыта.

И вот что я хочу сказать про эту ночь.

Никто не говорил о завтрашнем. Ни один человек.

Сто с лишним взрослых сидели во дворе, ели, передавали друг другу, подкладывали, и разговаривали они об урожае, о том, у кого окотилась коза, о чьей-то сестре, вышедшей на Амургу, о том, что в позапрошлом году такой же был штиль и рыба ушла. Часа три.

О лодках — ни слова.

Я эту штуку знаю и видел много раз, и она везде одинаковая. Ночь перед выходом.

Люди сидят и говорят чушь. Про футбол, про начальника, про то, у кого какая машина, про историю с прошлогоднего отпуска, которую все слышали четыре раза.

И это не бравада и не вытеснение.

Это единственный способ. Про главное говорить нельзя — не потому, что страшно, а потому, что незачем: все всё знают и слова ничего не изменят.

А сидеть молча час нельзя тоже, потому что тогда каждый останется наедине со своим.

Поэтому говорят про футбол.

Я в ту ночь сидел с ними и слушал разговор о том, у кого лучше держится глина на крыше, и мне было хорошо.

С Кинтом мы поговорили около одиннадцати.

Он сам подошёл, сел рядом на камень и долго молчал, а потом спросил.

Спросил он то, что я от него ждал, — не в эту ночь, так в другую.

— Если тебя убьют. Кто?

Я не стал отвечать сразу.

Я эту вещь готовил четыре дня и специально не объявлял, потому что объявлять такое надо в правильный момент, а правильный момент — накануне. Я сказал:

— Ты.

Он замотал головой раньше, чем я договорил.

Он спорил долго, и спорил честно, и все его доводы были верные.

Ему двадцать два.

Половина мужчин старше его.

Он племянник хозяина — а хозяин вчера проиграл собрание, и половина посёлка на него смотрит косо.

И, сказал он последним и самым тяжёлым доводом, из-за него погиб Кассо.

Я слушал и ждал, пока кончится.

Потом сказал то, что приготовил.

— Ты знаешь весь замысел.

Показал: воду, канаты, посты, камни, тропу.

— Один. Кроме меня — один ты.

Это была правда, и она была не случайная.

Я неделю рассказывал ему всё. Не куски — всё целиком, включая то, чего не знал Акар, и включая то, чего не знала Тисса.

Я делал это сознательно.