Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 121 – Ласковый Звездочет

И шесть человек.

И вот тут я задал вопрос, который надо было задать первым, и не задал, потому что был занят арифметикой.

Я показал на шнур и спросил:

— Кто считал?

Кинт перевёл.

Шрам ответил длинно, и Кинт поймал половину, и Тисса из этой половины треть, и мы разбирали этот ответ до темноты, и в итоге собрали примерно следующее. Не он.

Считает не он и не тот, кто придёт с лодками.

Шнур ему дали. Дали на восточном берегу, вместе с задачей, и на восточном берегу же он его вернёт, и там же по нему проверят, всё ли привезли.

Он — не сборщик.

Он — посыльный со счётом.

Я показал ему шнур и спросил медленно, по одному слову:

— Такой. Только. Наш?

Он не понял.

Я показал: шнур. Потом обвёл рукой остров. Потом развёл руки шире и показал вокруг, на море, во все стороны.

И повторил:

— Ещё?

Он засмеялся.

Не зло. Он вообще, я к тому времени понял, был не злой человек — он был весёлый, и весёлость эта была той породы, которая бывает у людей, работающих за очень крепкими спинами.

Ответил он коротко, и Кинт перевёл сразу, потому что тут переводить было нечего.

— У каждого свой.

Я вышел из загона и сел снаружи на землю. У каждого свой.

Я всё это время — с той минуты на седловине, когда Акар показал мне четыре кучки могил, — держал в голове одну картинку.

Остров. И на востоке — люди с лодками, которые к нему приходят. Двое.

А теперь у меня в руках был шнур с узлами двух родов, с десятичным счётом, с четырьмя товарными позициями и с отдельным участком, помеченным человеческим волосом.

Такой шнур делают не для одного острова.

Для одного острова хватило бы памяти.

Шнур делают тогда, когда островов много и всех не упомнить.

Про время я спрашивал в последнюю очередь, и это, наверное, была ошибка, но к тому моменту я уже плохо соображал.

Я спросил: когда.

Он показал на север — туда, откуда весь день дул ровный сухой ветер, — и сделал ладонью то же самое движение, которое неделю назад сделал Акар: подержал на весу и медленно опустил. Когда ляжет.

Я показал на солнце и стал загибать пальцы: сколько раз?

Он не ответил.

И вот тут заговорила Тисса.

Она сказала фразу — не мне и не ему, а Кинту, — и в этой фразе я разобрал имя Тавво и число. Кинт переспросил. Она повторила.

И повернулась ко мне.

— Тавво сказал четыре, — сказала она.

Я кивнул. Я это помнил. Я это записал в первый же день: он загибал пальцы, вышло четыре, и я тогда решил, что четыре лодки.

Я носил это число в голове месяц. Я на него закладывался, когда считал силы. Я говорил его Кинту.

Она сказала ещё несколько слов, я не понял, попросил повторить.

Она повторила медленнее и показала руками: ночь. И ещё раз: ночь. И ещё. Четыре ночи.

Я сидел на земле в чужом загоне и очень тихо, очень аккуратно складывал, что произошло.

Тавво в тот день, три недели назад, лежал в доме и говорил двадцать минут, и полкомнаты его слушало, и я стоял в углу и не понимал ни звука.

Я тогда считал жесты.

Он трижды показал на юго-восток. Один раз развёл ладони. Дважды загибал пальцы: на одном месте вышло четыре.

Четыре.

Я не знал ни одного слова. Я видел четыре пальца. И я записал: четыре лодки.

Не «четыре чего-то». Не «число четыре, значение неизвестно». Четыре лодки.

Он говорил, что его держали четыре ночи.

Про то, что додуманное докладывают с той же интонацией, что и увиденное, мне говорили на третьем курсе.