Книга Вернуть отправителю, страница 26 – Виктор Венцель

«Мы уже пробовали бежать, — отстраненно подумал Клеменс, проходя через узкий дверной проем по длинному темному коридору, — Только вспомнить бы, чем же это закончилось?»

Коридор их привел в еще одно мрачное помещение, именуемое Охранником гордо и пафосно «Центр связи». На самом деле, единственным отличием от камер, центрального сектора или коридора здесь были длинные, привинченные к полу столы, на манер школьных парт, и ряды устойчивых массивных скамеек. Шесть листов бумаги, шесть белых конвертов и шесть простых карандашей, кем-то заботливо разложенных с самого утра.

В то, что это делал сам Охранник, Клеменс упорно не верил — как-то это совсем не вязалось с образом меланхоличного безэмоционального человека в форме, неизменно стоящего у дальней стены. Взгляд его глаз был таким пустым и бесцветным, что Клеменс иногда сомневался человек ли он на самом деле. В разговоры с заключенными он не вступал, а приказания отдавал таким ровным голосом, что ему мог позавидовать автоответчик. Пожалуй, единственное, что роднило Охранника с живыми людьми, были бесчисленные любовные романы, которые тот перечитывал из раза в раз. Других занятий у этого безымянного человека не было.

Возле обычного места Охранника, прямо на голой стене, висел допотопный дисковый телефон и стоял старый пузатый черно-белый телевизор, привычно покрытый пылью. Включали его крайне редко — видимо, даже слугу закона мало интересовали религиозные программы, идущие одна за другой на единственном канале. Немного в стороне стоял покосившийся деревянный ящик без крышки. Письма надлежит отнести именно туда, а Надсмотрщик потом отдаст их Почтальону или выбросит в ящик на улице.

На этот раз Клеменс был даже рад тишине. Это позволяло мыслям перестать метаться в голове, как безумным бабочкам у пламени свечи и занять положенные им места. Для того, что задумано, требуется ясная голова и уверенность в своих действиях. Когда решается вопрос жизни и смерти, любое сомнение может стать фатальным.

Клеменс осторожно опустился на скамейку, взял в руки карандаш, повертел его в руках. Остро заточен. Такое в тюрьме случается редко. Клеменс посмотрел на Артура, усевшегося на соседнюю лавку, но тот даже не обернулся. Клеменс заметил, как у него дрожат руки и спешно отвел взгляд. Кто знает, вдруг Охранник почувствует его волнение. За последствия ручаться не мог никто из них. Подземные этажи были куда страшнее немедленного наказания — смерти, за бунт и непослушание.

«Неизвестность, вот имя истинного страха, — подумал Клеменс, разворачивая лист перед собой, — Нет ничего страшнее неизвестности и беспомощности. А все остальные фобии, страхи и ужасы — просто надуманные фикции, чтобы оправдать собственную трусость»

Интересно, сколько раз эта мысль до этого дня приходила ему в голову? Сотни раз? Или она явилась впервые? Клеменс взял карандаш, сел удобнее, расслабился, поднял взгляд на безымянного Охранника, созерцающего своих последних пленников.

— Двадцать минут, — произнес тот, коротко, словно отрубая фразы, — Вы знаете, что делать. Начали.

Клеменса воротило от этого безжизненного безликого голоса. Он подавил в себе вновь проснувшуюся ярость и приступил к письму. Первые слова обращения к жене и сыну давались ему тяжело.

Двадцать минут тянулись долго. Дело было даже не в том, что писать в город было не о чем, а в том, что нервы Клеменса были наряжены настолько, что он мог услышать их звон, похожий на звучание виолончели. Он не позволял повернуть головы в сторону и сосредоточился на работе. Послание получалось слишком коротким, но мысли его занимало совсем другое. Он несколько минут размышлял, что написать последним, и остановился на фразе «Простите. Я просто слишком любил вас». Карандаш оставил последний след на бумаге и снова замер в его руках. Острый кончик грифеля почти не затупился. Клеменс ждал, вперив взгляд в письмо перед собой.